Томас Майн Рид

Пронзенное сердце

и другие рассказы

 

© Перевод: Д. Арсеньев

OCR: Безгодов Максим

редактирование, спелл-чекинг: Б.А. Бердичевский

Источник: Стрелец, Пермское книжное издательство, 1998

Художник О. Иванов

http://www.borisba.com/litlib

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского

 

ПРОНЗЕННОЕ СЕРДЦЕ

 

Около четверти столетия назад тихий приморский городок Е. был потрясен ужасным происшествием. Могильщик церковного кладбища, раскапывая могилу, в которой несколько лет назад была похоронена молодая девушка, случайно сдвинул киркой крышку гроба. Любопытство заставило его заглянуть внутрь. И тут волосы могильщика встали дыбом, он выронил полуистлевшую деревянную крышку, словно она была из раскаленного железа, отскочил от могилы и убежал. Опытный взгляд могильщика сразу определил по позе девушки, что ее похоронили заживо! Тело лежало не на спине, как обычно, а на левом боку, с согнутыми коленями и правой рукой над головой; волосы растрепаны, саван в беспорядке.

Такие странные обстоятельства не могли не вызвать крайнего возбуждения во всей округе, тем более в такой же спокойной, как городок Е. Испуганный могильщик, убежавший с этого страшного места, вскоре рассказал, кому-то про увиденное, и слухи, подобно лесному пожару, побежали по всему городку и с той же быстротой распространились по окружающей местности.

Отовсюду жители устремились в Е., пока толпа, собравшаяся на церковном дворе, не стала такой плотной, что спины людей даже перегородили ворота.

Среди тех, кто поддался общему возбуждению, была молодая леди Инглворт, богатая наследница, уже вступившая в права, жившая по соседству.

Мисс Инглворт приехала в ландо, сопровождаемая джентльменом чуть постарше ее и совсем не ее родственником. Но большинство собравшихся знало, что он скоро станет ее родственником, ибо капитан Уолтон сделал предложение наследнице, и оно было принято. Поскольку молодая леди была сама себе хозяйкой - у нее не было близких родственников, кроме престарелой больной тетки, тоже мисс Инглворт, жившей с нею, - она могла по своему усмотрению распоряжаться и своей рукой, и наследством; и собиралась и то и другое вручить капитану Генри Уолтону.

Как принято среди селян, все еще почтительно относящихся к живущим среди них дворянам, собравшиеся расступились, образовав проход перед молодой леди и ее кавалером и позволив им подойти к свежераскопанной могиле.

К этому времени гроб уже подняли. Он стоял на могильной плите, охраняемый несколькими полисменами; рядом стояли чиновники магистрата и другие представители городской власти. Возле него был другой гроб, новый, со сверкающими серебряными табличками и свежим крепом, окруженный молчаливыми горюющими родственниками. В нем лежало тело матери девушки. Назначенный час погребения миновал - его отложили из-за неожиданного и поразительного открытия. Однако причин для дальнейшего откладывания не было, поэтому решили, что второй гроб будет опущен туда, откуда подняли первый; останки матери будут лежать под гробом дочери, а не над ним, как предполагалось первоначально!

Сцена производила впечатление. В церковном дворе глаза увлажнились не только у родственников покойных.

Когда мисс Инглворт подошла к недавно откопанному гробу и увидела тело все в той же позе, в какой его обнаружил могильщик - никто не посмел потревожить его кощунственным прикосновением, - все заметили, как она вздрогнула и побледнела. Казалось, она вот-вот потеряет сознание, и ей пришлось опираться на руку своего жениха по пути к экипажу, куда она сразу направилась. По дороге домой она выразила сожаление, что вообще поехала на кладбище. Ее спутник, чтобы подбодрить ее, ответил успокаивающе:

- Элен, не думайте больше об этом! Вспомните, что когда мы в следующий раз вдвоем пойдем в эту церковь, у нас будет гораздо более приятный повод. Двенадцать месяцев! Ах, как это долго! Я почти решился оставить военную службу и с вашего согласия устроить свадьбу пораньше.

Он имел в виду их свадьбу, дата которой была уже определена; впрочем, не точный день. Потому что он зависел от времени возвращения молодого офицера с Мальты, где ему предстояло целый год провести со своим отрядом. Но не мысль о разлуке омрачала лицо его невесты, а меланхолическая улыбка, с которой она ответила, не была связана со словами жениха. С того самого мгновения, как девушка увидела страшное зрелище на церковном дворе, на лицо ее легла тень и оставалась на нем не только в этот день. Часто и впоследствии, когда девушка вспоминала об этом, ужас охватывал ее сердце.

 

Минул год, и капитан Уолтон, освободившись от военной службы, вернулся в Англию.

Подобно древним крестоносцам, он считал необходимым прежде всего приветствовать свою возлюбленную, и направился к ней. Он знал, что она его ждет: незадолго до отъезда с Мальты он написал ей о своем возвращении и на почте в Марселе получил ее ответ. Но так как он не мог назвать ни дня, ни часа своего возвращения в Е., его не ожидал экипаж, и ему пришлось добираться до поместья Инглвортов в наемной карете.

Дорога проходила мимо церкви, расположенной немного в стороне от городка. Проезжая вдоль ограды кладбища, капитан с любопытством посмотрел туда, где двенадцать месяцев назад стоял с невестой у могилы погребенной заживо девушки. Но тут же увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть и приказать кучеру остановиться. За роскошной позолоченной оградой, окружавшей усыпальницу Инглвортов, была свежая могила. Рядом лежало несколько белых мраморных плит - очевидно, материал для надгробья.

На мгновение кровь у него застыла, сердце глухо забилось. Но только на мгновение. Вспомнив больную тетушку, капитан сказал самому себе: "Ах, значит, она умерла. Жаль. Добрая была душа и всегда одобряла мои ухаживания за племянницей".

- Чья это могила? - машинально спросил он у могильщика.

- Которая, капитан? - Могильщик узнал спрашивающего и почтительно приподнял шляпу.

- Вон та, за оградой Инглвортов.

- Мисс Инглворт, сэр, - удивленно ответил могильщик. И немного понизив голос, с искренним сочувствием добавил: - Мы только позавчера ее похоронили. Но, сэр, мне казалось, вы должны об этом знать.

- Я не знал. Меня не было в Англии. Вернулся только сегодня утром и ничего не слышал о ее смерти. Бедняга! Я знал, что она долго не проживет. Поехали, Ярви!

Кучер взмахнул кнутом, экипаж тронулся, а могильщик остался на месте, на лице его было выражение удивления и замешательства.

"Какое неприятное событие, - размышлял капитан Уолтон. - Не хочу сказать, что зловещее, но приехать в такое время... Моя Нелли очень жалела старую тетушку, и это печальное происшествие, конечно, очень ее расстроило. Придется отложить свадьбу, которую мы так долго ждали. Как будто мы с ней обречены на разочарования".

Тень этих мыслей, упавшая на его лицо, почти рассеялась к тому времени, как он подъехал к дому Инглвортов; но черная траурная табличка на двери дома вернула ее. В молчании подъезжал он к двери.

Не дожидаясь, пока кучер слезет со своего сиденья, капитан выпрыгнул из кареты и позвонил.

Отворил слуга с печально вытянутым лицом.

- Мисс Инглворт дома, Джеймс?

- Да, капитан.

- Доложите.

Слуга ушел и тут же вернулся.

- Прошу вас, сэр. Мисс Инглворт в гостиной, она ждала вас сегодня. Печальная новость, сэр, особенно для вас.

Капитан Уолтон не стал задумываться, почему новость особенно печальна для него. Его ждет невеста и возлюбленная; торопливо пройдя мимо слуги, он распахнул дверь гостиной и вошел. То, что он увидел, на мгновение остановило биение сердца. Любимая Нелли не вскочила с кресла и не побежала ему навстречу. Он увидел на диване больную тетушку в той же позе, в какой не раз видел ее в прошлом. Мгновенно, как при вспышке молнии, ему все стало ясно. Вопрос "Где Элен?" прозвучал механически; не дожидаясь ответа, капитан добавил:

- Можете не говорить. Я знаю, я все знаю... Она умерла!

Так оно и оказалось.

 

Как только опечаленный возлюбленный оправился от самого острого приступа горя, ему рассказали подробности смерти его невесты.

Долгой болезни не было: Элен Инглворт умерла скоропостижно, почти в тот же час, как почувствовала себя плохо. Капитан знал это и сам: ее письмо, которое он получил в Марселе, было написано накануне смерти, но в нем ни о какой болезни не упоминалось; было только возбуждение от приближающейся свадьбы и радость. Элен, когда писала его, была, очевидно, в прекрасном настроении. Увы! Как оказалось, это была знаменитая предсмертная лебединая песня.

Причиной смерти была болезнь сердца - как заявила ее тетка и как было подтверждено свидетельством врача Элен.

Для жениха, которого смерть так жестоко разлучила с невестой, было слабым утешением узнать, что он не потерял имущество, которым овладел бы в результате брака. Вскоре ему вручили завещание, и он прочел, что является единственным владельцем всего поместья Элен Инглворт, за исключением некоторых денежных сумм.

Хотя капитан Уолтон был беден - в сущности, кроме офицерского жалованья, у него ничего не было, - деньги его не очень интересовали. Если бы удалось вернуть Элен Инглворт к жизни, он с радостью отказался бы от всего и был бы доволен самым скромным домом в ее поместье. Увы! Этому не бывать. Она мертва - мертва и погребена, и он больше никогда ее не увидит.

Он просмотрел завещание - это было его официальной обязанностью, - и один из пунктов поразил его своей необычностью.

Помимо десяти тысяч фунтов, оставленных тетушке, такая же сумма была завещана врачу Элен! Десять тысяч фунтов за профессиональные услуги, как говорилось в завещании!

- Какие профессиональные услуги? Что бы это могло быть? - спрашивал себя капитан Уолтон.

Задав вопросы, он узнал, что услуги состояли в посещении поместья дважды в неделю в течение двенадцати месяцев и в нескольких часах, проведенных возле умирающей.

Сто фунтов за каждое посещение! Плата, никак не соответствующая услугам, однако никакая причина в этом необычном пункте завещания не была указана. Правда, доктор Лэмсон, счастливый наследник, был семейным врачом Инглвортов в течение многих лет. Но это не могло объяснить, почему Элен Инглворт завещала ему такую огромную сумму; и оттого капитан Уолтон был крайне удивлен и заинтригован.

Тетя ничего не могла ему объяснить. Она была тоже удивлена этим пунктом и уязвлена тем, что чужак, врач, получает по завещанию племянницы столько же, сколько она.

Не сумев найти удовлетворительного объяснения этому странному пункту завещания, капитан Уолтон тем не менее решил его исполнить. Он был единственным исполнителем воли умершей. А эта воля была высказана совершенно ясно, черным по белому, подписанная самой Элен Инглворт - как дрожали руки капитана, когда он разглядывал эту такую знакомую ему подпись! - и заверенная двумя свидетелями: клерком адвоката, который писал завещание, и молодым человеком, который был чем-то вроде помощника доктора Лэмсона.

Это тоже показалось не совсем обычным, хотя, по мнению молодого офицера, не свидетельствовало ни о каких темных делах врача. Возникновению такого подозрения мешал сам характер завещания. Капитан Уолтон не был склонен к злобным или несправедливым предположениям. К тому же тетушка рассказала, что Элен знала о своей болезни. Она часто жаловалась на учащенное сердцебиение.

Но какая разница теперь, чем она болела? Элен мертва, и в свидетельстве врача указывалась причина смерти.

Так заключил капитан Уолтон, и с печальным сердцем принялся исполнять завещание. Но он не успел еще выплатить доктору Лэмсону крупную сумму, как до него дошли слухи, которые давали достаточный повод, чтобы воздержаться от этого - по крайней мере на время.

Слухи, распространившиеся по округе, касались имени врача, дотоле незапятнанного и безупречного. До сих пор его винили только в излишней любви к деньгам, граничившей со скупостью. К тому же он был человеком молчаливым, замкнутым, необщительным и немного циничным. И хотя все признавали, что он хороший врач и ведет безупречный образ жизни, доктор Лэмсон не был популярен среди простого населения.

Внезапная смерть молодой девушки и известие о крупной сумме, завещанной доктору, взбудоражили местное общество. И эти два факта, неизбежно сопоставленные, давали основание для слухов о грязной игре со стороны врача.

Очень скоро подозрения приобрели форму обвинений; округа пришла в возбуждение, требовали эксгумации тела Элен Инглворт.

Даже если бы капитан Уолтон захотел, он не мог бы противиться этому требованию. Но он не хотел: к этому времени он и сам кое-что увидел и услышал, и это заставляло его не только согласиться на эксгумацию, но и торопить ее. Впервые услышав зловещие толки, он решил, что его долг - повидаться с доктором Лэмсоном и рассказать ему обо всем услышанном.

Делая свое неприятное сообщение, молодой офицер заметил, как врач вздрогнул, побледнел и не успокоился до конца. Затем ответил только насмешливым презрительным смехом, повторил причину смерти, указанную в его свидетельстве, заметив, что "невежественные деревенские жители всегда были склонны к таким нелепым предположениям". Что касается подозрений против него самого, он не снизошел до ответа на них.

В остальном врач выглядел явно раздражительным и неразговорчивым. Заметив это, капитан Уолтон извинился за свое вторжение, совершенное с самыми благими целями; и распрощался. Врач проводил его до дверей.

Капитан возвращался домой пешком. По дороге он встретил молодого человека, в котором узнал помощника доктора Лэмсона, того самого, который был одним из свидетелей при составлении завещания. Этот молодой человек, в потрепанном тесном черном костюме, худой и костлявый, бледный, с нездорового цвета кожей, выглядел так, словно доктор постоянно пускал ему кровь.

Однако выражение лица молодого человека свидетельствовало, что он вряд ли покорно сносил такое обращение. Напротив, лицо у него было хитрое и злое, какое часто бывает у младших клерков юристов.

Как уже говорилось, капитан Уолтон знал этого человека. Звали его Ньюдин. Вспомнив, что он был одним из свидетелей, подписавших завещание, молодой офицер решил с ним заговорить.

- Кстати, мистер. Ньюдин, вы ведь один из свидетелей завещания мисс Инглворт. Могу ли я спросить, как случилось, что вы его подписали?

- Я подписал его по просьбе доктора Лэмсона, капитан Уолтон. Он специально послал за мной для этого. Я был в комнате для приготовления лекарств, когда адвокат Лакетт попросил найти свидетеля. Доктор предложил мне вместе с ним пойти в дом Инглвортов. Его это дело очень волновало, и неудивительно, учитывая, какую сумму он получал по завещанию.

- Но ваша подпись совсем не была обязательной для этого. Любой человек мог подписать завещание, если бы его сочли достаточно ответственным. В доме были дворецкий и старший садовник. Оба они люди честные, с хорошей репутацией. Он мог попросить любого из них стать свидетелем. Однако же, не попросил.

- Возможно, вы удивляетесь, капитан; но я - нет, - ответил помощник врача, многозначительно пожимая плечами. - У доктора были на то свои причины.

- Правда? А могу я их узнать?

- Если пообещаете, что ничего ему не расскажете...

- Конечно, обещаю. Вряд ли мы с ним будем вообще об этом говорить.

- Что ж, капитан Уолтон, по правде говоря, я думаю, он хотел, чтобы никто не знал о завещании. Лакетт и доктор Лэмсон - близкие друзья. Между нами, я считаю, что адвокат получит часть этих десяти тысяч, когда они попадут к доктору Лэмсону. Конечно, капитан, я только высказываю свои предположения и не стал бы вообще этого делать, если бы не чувствовал, что здесь что-то нечисто.

Ах, капитан, есть кое-что еще более странное, и поскольку вы мне дали слово молчать, я вам расскажу и об этом...

Капитан Уолтон весь превратился в слух.

- Со дня составления завещания, - продолжал Ньюдин, - но особенно со дня смерти молодой леди доктор сам не свой. Он встревожен, как обжегшийся горностай. А однажды, когда он уснул в своем хирургическом кресле, я слышал, как он во сне говорил что-то об иглах, которые всаживают в людей, и тут же упомянул мисс Инглворт и наследство в десять тысяч фунтов. Странно, не правда ли?

- А как вы это понимаете, мистер Ньюдин?

- Я ничего не хочу сказать, капитан. Рассказываю только, что видел и слышал. Но мне пора. До свиданья, сэр.

С этими словами он ушел неслышной, вкрадчивой походкой, оставив капитана Уолтона размышлять над своим непрошеным свидетельством.

К этому времени требование произвести эксгумацию тела мисс Инглворт приобрело официальную форму. Было собрано жюри коронера в составе нескольких медиков, самых известных в округе; им поручили произвести осмотр. Гроб выкопали и поставили на мраморную плиту внутри ограды. День был ясный, и расследование решили проводить на открытом воздухе. Помимо представителей власти, присутствовали также несколько джентльменов, мировых судей. Все они находились внутри ограды, а жители города и окружающих деревень теснились снаружи. Двор церковного кладбища Е. никогда не был так полон с того дня, двенадцать месяцев назад, когда было случайно открыто тело молодой девушки.

Среди вызванных жюри свидетелей были адвокат Лакетт, его клерк, сам доктор Лэмсон, а также его помощник Ньюдин. Конечно, присутствовал и капитан Уолтон; в сущности, он был главным организатором расследования.

Трудно описать его чувства, когда крышку сняли с гроба и он увидел свою невесту, закутанную в саван. Хотя лицо у нее было белое, словно у мраморной статуи - совсем не такое, каким он видел его в последний раз в расцвете здоровья и молодости, - разложение еще "не стерло черты, на которых покоится красота", и Элен Инглворт даже в смерти была прекрасна.

Опечаленный возлюбленный не мог вынести это зрелище. Чтобы не смотреть на это неподвижное, словно мраморное лицо, он отвернулся, сел на могильную плиту и заплакал.

Тем временем расследование одновременно с посмертным осмотром продолжалось.

Тело извлекли из гроба и положили на большую мраморную плиту, предназначенную для надгробья. Вначале обнажили только голову и грудь. Больше ничего не потребовалось, потому что внимательный взгляд одного из хирургов тотчас заметил небольшую припухлость на коже непосредственно над сердцем. Более тщательное изучение показало, что часть кожи как будто надрезана. Кусочек кожи приподняли, и под ним обнаружилось отверстие, такое крошечное, что вряд ли заслуживало названия раны. В отверстие ввели зонд и услышали звон металла о металл. С помощью пинцета извлекли стальную иглу, такую, какими пользуются при плетении соломенных шляп! Игла в несколько дюймов длиной, нацеленная прямо в сердце, очевидно, пробила его насквозь.

Шум возбуждения пробежал среди собравшихся. Все пришли в ужас. Даже серьезные медики на время утратили самообладание. Потом старший из них сказал, обращаясь к коронеру:

- Мне кажется, в настоящее время нет необходимости продолжать осмотр. Вот это, - продолжал он, указывая на иглу, - явно причина смерти.

Остальные врачи поддержали, и коронер объявил начало слушаний. Первым в качестве свидетеля вызвали доктора Лэмсона, единственного врача покойной.

На вопрос о причине смерти доктор Лэмсон просто повторил то, что говорилось в свидетельстве о смерти. Он продемонстрировал также собственную копию этого свидетельства, сданную в регистратуру. Ему показали иглу, рассказали, где ее обнаружили, и спросили, знает ли он о ней что-нибудь.

- Знаю, - сразу и совершенно неожиданно ответил он.

Все были поражены. Присутствующие затаили дыхание, все пристально смотрели на свидетеля и напряженно ждали, что он еще скажет.

- Будьте добры, - продолжал коронер, - рассказать все, что знаете. И помните, доктор Лэмсон, что вы под присягой.

- Не нужно мне напоминать об этом, - резко возразил свидетель. - Иглу, которую вы обнаружили, я воткнул собственной рукой.

Такое открытое признание не могло увеличить общего изумления: оно и так достигло пика. Со стороны зрителей донеслись гневные восклицания. Призвав всех к молчанию, коронер продолжал:

- Мы просим вас объяснить свои действия, доктор Лэмсон.

- Сейчас объясню. За несколько месяцев до смерти мисс Инглворт узнала о своей болезни. Я сам, убедившись в этом, рассказал ей. И тогда она заговорила о том, что занимало ее мысли. Несомненно, большинство присутствующих помнит необыкновенное происшествие, которое год назад собрало на этом же месте большую толпу. Я говорю о том случае, когда нашли тело девушки, поза которой говорила о том, что девушку погребли заживо. Мисс Инглворт была одной из свидетельниц и сама говорила мне, что это зрелище ее сильно поразило. Она постоянно об этом думала. Ею владел страх, она боялась, что с ней произойдет то же самое. Я попытался высмеять ее опасения, но она оставалась серьезной и, к моему удивлению, попросила, чтобы после ее смерти - если она умрет, - я бы принял меры против такой ужасной возможности. Она даже сама предложила способ и вручила мне иглу, которую вы сейчас держите в руке. Вначале я отказался наотрез и попытался отговорить ее. Тем не менее она продолжала настаивать. И, чтобы добиться моего согласия, назвала ту большую сумму, которую, как вы знаете, завещала мне.

- Продолжайте, сэр, - сказал коронер.

- Не могу ожидать, - продолжал свидетель с видом оскорбленного, - что мне поставят в заслугу то, что я противился ее воле. Еще меньше надеюсь, что мне поверят, если я скажу, что не обещанное наследство заставило меня наконец согласиться. Она меня умоляла, и я согласился - себе на горе, как вижу теперь.

- Есть ли у вас доказательства этой просьбы, которую я могу назвать весьма необычной?

- Они у меня были - в виде ее собственного заявления, подписанного и снабженного личной печатью. Я предвидел как раз такую возможность и попытался защититься. Она вручила мне этот документ, но, к своему горю и досаде, я только вчера обнаружил его исчезновение. Я неосторожно оставил его в открытой ячейке в своей комнате для приготовления лекарств, и кто-то его похитил.

В этот момент капитан Уолтон, который внимательно слушал, бросил взгляд на помощника Лэмсона - Ньюдина.

Тот, как один из приглашенных свидетелей, дожидался своей очереди за пределами ограды. У него всегда было бледное лицо, поэтому нельзя сказать, что он побледнел, но капитан Уолтон заметил то, что осталось незамеченным другими: подергивание мышцы на шее и дьявольское выражение в глазах, словно говорившее: "Я в этом виноват".

По-прежнему держа в руках иглу, коронер снова обратился к доктору Лэмсону:

- Расскажите жюри, как вы действовали этим.

- Рассказывать особенно нечего. Убедившись, что наступила смерть, я действовал в соответствии с обещанием, данным молодой леди, и ввел иглу, которую она сама мне дала. Конечно, я сделал это, когда остался наедине с телом. Если бы я сделал это открыто, наверно, никто не стал бы мне мешать. Но пошли бы разговоры о таком необыкновенном происшествии, и меня, несомненно, обвинили бы - как винят сейчас.

- И не просто винят! - воскликнул один из зрителей за пределами ограды. Этот возглас подхватили многие.

- Тишина! - приказал коронер. - Я арестую всякого, кто помешает проведению расследования.

Затем, повернувшись к доктору Лэмсону, он добавил:

- Готовы ли вы под присягой показать, что причиной смерти мисс Инглворт была болезнь сердца?

- Да, я готов поклясться. Но зачем меня расспрашивать? Заканчивайте посмертный осмотр, и он вас удовлетворит. Как видите, на игле нет ни следа крови, нет и кровоподтека вокруг отверстия, образованного иглой. Мне нет необходимости напоминать присутствующим здесь коллегам медикам, что так не могло бы быть, если бы игла вошла в тело живого человека. Пусть вскроют грудную клетку и убедятся, что я в свидетельстве указал верную причину смерти. Готов в этом поручиться всем своим искусством врача.

Приняв его вызов, медики продолжили осмотр, чтобы проверить правдивость его слов. Было очевидно, что многих из них слова доктора Лэмсона убедили. Тем не менее, необходимо было продолжить вскрытие. Однако делать это на открытом воздухе было неудобно. Поэтому предложили перенести тело в ризницу. Его туда перенесли, и там разрешено было присутствовать только коронеру, членам жюри и другим официальным лицам.

Когда вскрыли грудную клетку и обнажили сердце, стало ясно, что доктор Лэмсон говорил правду. Покойная умерла от болезни сердца, от той ее разновидности, которая называется атрофией; во всяком случае, она страдала этой болезнью. Но, возможно, смерть была вызвана не самой болезнью, и эта неуверенность наряду с многочисленными сомнениями членов жюри, вызвала и у врачей расхождение во мнениях.

Можно ли сердце в подобном болезненном состоянии так пронзить иглой, чтобы не вызвать кровотечения? Снаружи не была затронута ни одна вена или артерия, этим объяснили отсутствие кровоподтека. Может, так же было и внутри сердца, и игла пронзила его, когда оно еще билось? Несомненно, такой вопрос никогда не возник бы, если бы не наследство в десять тысяч - сумма, поражающая воображение.

Разумеется, доктор Лэмсон на вскрытии не присутствовал. Его вместе с остальными свидетелями попросили подождать в прихожей.

Обсуждение продолжалось очень долго, приближалась ночь, и коронер решил перенести неоконченное расследование на следующий день. Свидетелям сообщили, в котором часу им нужно явиться.

Некоторые члены жюри предлагали немедленно арестовать доктора Лэмсона, но сомнения победили, и ему разрешили вернуться домой. Когда он проходил через церковный двор, его встретили свистом. Но поскольку он ответил полным равнодушием, что само по себе явилось доблестью, толпа устыдилась своего поведения и отказалась от дальнейших демонстраций недружелюбия.

Капитан Уолтон вернулся домой в сопровождении джентльмена, по имени Чарлкот, которого пригласил поужинать. Это был его старый друг, один из членов магистратуры города.

Когда они после обеда пили вино и курили, разговор, естественно, зашел о событиях этого дня и о показаниях доктора Лэмсона.

- Его рассказ, хотя и очень необычный, кажется мне правдоподобным, - заметил магистрат. - А вы как считаете, Уолтон?

- Я считаю его не только правдоподобным, но и правдивым. У меня для этого несколько причин. Отсутствие кровоподтека, по-моему, доказывает невиновность этого человека в преступлении, что бы ни думали о его поведении.

- Могу я спросить, почему вы считаете его невиновным?

- Причина в одном не совсем обычном человеке. Среди тех, кого я вызвал в качестве свидетелей, вы могли заметить худого сутулого типа, по имени Ньюдин.

- А он тут при чем?

Описав встречу с Ньюдином на дороге и передав содержание разговора, капитан добавил:

- Я считаю, что Лэмсон сказал правду: моя бедная Нелли дала ему этот документ. А украл его Ньюдин. Клянусь богом, - воскликнул молодой офицер, - хоть у меня нет причин любить Лэмсона и я презираю его алчность, если окажется, что он говорил правду; десять тысяч фунтов будут ему вручены немедленно.

- Доктор Лэмсон, сэр! - объявил слуга, входя в комнату - Он просит разрешения повидаться с вами, сэр.

- Конечно. Проводите его сюда.

- Мне уйти? - спросил магистрат.

- Останьтесь, если посетитель не будет возражать. Посмотрим.

Вошел врач, мрачный и бледный.

- Может, хотите поговорить со мной наедине, доктор Лэмсон? - спросил капитан. - В таком случае мистер Чарлкот...

- Нет, - прервал его врач, поклонившись магистрату. - Я предпочел бы, чтобы вы оба выслушали меня и увидели то, что я покажу. Мне, напротив, повезло, что мистер Чарлкот оказался здесь. Я как раз собирался сегодня же вечером идти к вам домой, сэр, и попросить у вас дружеского совета.

- В чем совета, доктор Лэмсон? - спросил магистрат.

- Вот в чем, сэр. Вначале я решил показать это капитану Уолтону, чтобы убедить его в своей невиновности в том преступлении, которое приписывают мне сплетники. Вернувшись домой после расследования, я обнаружил на столе наряду с другими письмами вот это. Как видите, оно прислано мне по почте.

Говоря это, он протянул капитану Уолтону письмо. На конверте, уже распечатанном, было написано только "Доктору Лэмсону", и стоял один почтовый штемпель - города Е. Дата на штемпеле свидетельствовала, что письмо отправлено в тот же день. В письме говорилось:

"Если доктор Лэмсон согласится расстаться с одной тысячей фунтов из десяти тысяч, завещанных ему мисс Инглворт, он вернет себе подписанный ею документ, и это поможет ему избежать петли на виселице. Если он согласен на это предложение, пусть известит: зажжет в своей спальне синий свет сегодня в полночь. Завтра с утренней почтой он получит новое письмо с указаниями, как передать деньги и получить документ, так ему необходимый".

Ни подписи, ни адреса не было.

- У вас есть подозрения, кто мог это написать? - спросил капитан Уолтон, обращаясь к врачу.

- Ни малейших. Почерк мне совершенно незнаком.

- Мне тоже, - сказал мистер Чарлкот, рассмотрев письмо. - Мне кажется, почерк сознательно изменен.

- Возможно, я смогу вам подсказать, - вмешался капитан Уолтон, пошептавшись немного с магистратом. - Если не ошибаюсь, у вас работает человек по имени Ньюдин.

- Да. Честный парень. Во всяком случае, я так считаю.

- Мне кажется, вы переоцениваете его честность. У меня есть основания думать как раз наоборот: он не только нечестен. Больший предатель никогда не служил доверчивому хозяину.

- Вы поражаете меня, капитан Уолтон! Я всегда считал его преданным человеком.

- Потому что не сумели его раскусить. Сейчас у вас есть такая возможность. Он ночует в вашем доме?

- Нет, он у меня только днем. На ночь уходит к матери, она живет на краю города.

Капитан Уолтон и магистрат обменялись взглядами. Их подозрения подтверждались.

Первым заговорил мистер Чарлкот.

- Как вы сказали, доктор Лэмсон, вы хотели попросить у меня дружеского совета. К счастью, после разговора с моим другом капитаном Уолтоном я могу вам его дать. Советую вам, не теряя времени, передать мистера Ньюдина полиции. Как магистрат, могу дать вам необходимое распоряжение. Если хотите, мы немедленно выпишем ордер.

- Доктор, вы хорошо сделаете, если послушаетесь совета мистера Чарлкота, - сказал капитан Уолтон. - Это в ваших интересах.

- Но, джентльмены, разве не ужасно, если мы арестуем невиновного молодого человека?

- Если он окажется невиновен, - вмешался мистер Чарлкот, - ему это не причинит вреда. Напротив, вам не нужно будет жалеть о принятых мерах.

- Доктор Лэмсон, - сказал капитан, - у меня есть основания считать, что именно Ньюдин украл у вас документ, о котором вы говорили. Я мог бы вам рассказать обо всем и сделал бы это, если бы не обещание, которое не могу нарушить. Но в этом нет необходимости, это не может затруднить наши действия. Я могу только сказать, что ваш верный помощник вас предал. У меня есть доказательства этого, и если вы последуете совету мистера Чарлкота и немедленно отдадите Ньюдина в руки полиции, вероятно, у него окажется и документ, за который неизвестный автор письма просит у вас тысячу фунтов.

Доктор Лэмсон был потрясен. Но наконец, убедившись, что его помощник может быть виновен, попросил магистрата дать ордер на арест.

Ордер был немедленно выписан, к нему мистер Чарлкот добавил записку начальнику полиции. Доктор Лэмсон, поблагодарив джентльменов за неожиданно дружеский прием, ушел.

В одиннадцать он добрался до полицейского участка, и менее чем через час Ньюдин был арестован. Его нашли не в доме матери, а на одной из пустых улиц. Он не сводил взгляда с окон доктора Лэмсона, дожидаясь синего света. Несомненно, у него был план, как благополучно получить деньги за свой шантаж.

Как и предсказывал капитан Уолтон, в кармане поношенного пальто Ньюдина оказалось потерянное доказательство невиновности его хозяина.

Документ был написан мисс Инглворт. В нем она подробно описала все касающееся своего договора с доктором Лэмсоном: свой страх перед погребением заживо; инструкции, которые она дала, чтобы это стало невозможно; она даже написала, что сама дала иглу, которой следовало пронзить ей сердце. Заканчивался документ подтверждением, что доктор Лэмсон согласился с большой неохотой, уступив только самым настойчивым просьбам - короче, подтверждались все показания врача.

Не могло быть сомнений в подлинности документа. Почерк, несомненно, принадлежал Элен Инглворт, он был известен сотням людей. Документ был подписан ею собственноручно, к тому же к нему прилагалась семейная печать.

На следующее утро, когда возобновилось расследование, документ предъявили жюри - вместе с показаниями полицейских, когда и в каких условиях документ был обнаружен.

Медики уже представили свой доклад, который полностью снимал с доктора Лэмсона обвинение в убийстве молодой леди. Врачи единодушно признали причиной смерти атрофию сердца. Доказательства невиновности доктора Лэмсона удовлетворили жюри, и случай, который едва не стал поводом для уголовного дела, был закрыт.

Но хотя доктор Лэмсон был оправдан и больше никто не связывал его имя с обвинением в убийстве, с ним по-прежнему связывалось что-то дурное, главным образом из-за десяти тысяч фунтов, которые были ему вручены.

Обнаружив, что жизнь в городе Е. стала неприятной и не приносит выгоды, доктор Лэмсон исчез. Подозревали, что он под вымышленным именем уехал в Австралию.

Что касается Ньюдина, то он отправился туда же - хотя и не добровольно. Попытка таким предательским и грязным способом выманить деньги произвела впечатление на жюри и судью, и Ньюдин был приговорен к десяти годам каторги на Тасмании.

С тех пор тихий приморский городок Е. стал модным и популярным курортом. Но среди его старейших жителей есть немало таких, кто помнит описанный выше случай и может подтвердить правдивость рассказа о пронзенном сердце.

 

БРАТ ПРОТИВ БРАТА

 

За двенадцать месяцев до первых выстрелов в форте Самтер[1] дурная кровь начала сказываться даже в лучшем обществе. Она вызывала вражду не только между отдаленными родственниками, но и внутри семей. Отцы расходились во мнениях с сыновьями; братья спорили с братьями; даже сестры занимали противоположные позиции в спорах, прежде неслыханных среди прекрасного пола. Спорили о господстве Севера или Юга, а в центре споров стоял вопрос о неграх.

Темная тень упала на дома бедняков, не избежали ее и гостиные богачей. Во многие дома, прежде счастливые и веселые, готов был вступить мрачный скелет.

Не остались свободными от заразы враждебных идей и модные места отдыха, и нигде не было более ожесточенных споров, чем в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Знаменитый приморский курорт, долгие годы служивший нейтральной почвой, на которой привыкли по-дружески встречаться представители лучшего общества Севера и Юга, превратился в арену схваток. Какая печальная перемена по сравнению с прежними приятными встречами! Молодые северяне с разумным спокойствием встречали эту перемену. Более импульсивные сыновья Юга свободно проявляли свой горячий характер.

- Вы серьезно, мистер Деверо? Я уверена, что это не так.

- Если я когда-нибудь говорил серьезно, мисс Уинтроп, то именно сейчас.

- И вы будете сражаться против старых звезд и полос? Против флага... ну, если он не "развевался тысячи лет в битвах на ветру", то я уверена, еще будет!

- Если так будет продолжаться и дальше, я буду среди первых, кто его сорвет!

- Боже милостивый! Где же ваш патриотизм? Мистер Деверо, говоря так, вы меня оскорбляете. Вы ведь знаете, сэр, что мои предки были среди тех, кто поднял этот флаг. И тот, кто говорит о том, что его нужно сорвать, не может быть среди моих друзей.

Эти противоположные мнения высказывали юная леди из Бостона, штат Массачусетс, и молодой джентльмен из Ричмонда, штат Вирджиния. Оба представляли лучшие круги общества своих штатов, предки обоих были среди тех, кто подписал Декларацию независимости.

И не впервые красивый вирджинец разговаривал наедине с мисс Уинтроп, одной из самых прекрасных девушек Массачусетса.

Его глубоко огорчило бы, если бы он знал, что разговаривает с ней так в последний раз, поразило бы в самое сердце. Он был увлечен Аделиной Уинтроп и считал, что и она увлечена им. В этом он заблуждался, и не подозревал в тот момент, как близок к обнаружению своей ошибки. Он был уверен в своей власти над молодой девушкой, и ее последние слова вызвали у него раздражение. Подчеркивание слова "друзей" указывало на более близкие отношения - указывало прямо на него.

Так он подумал, и его ответ звучал не примирительно, а вызывающе:

- Мне кажется, мои предки тоже имели отношение к подъему этого флага. Но дело в том, что теперь этот флаг загрязнен отвратительным аболиционизмом, который проповедует ваш пуританский сброд.

- Подождите, мистер Деверо! - воскликнула девушка, покраснев и прерывая его. - Вы забываете, что у меня самой в жилах кровь пуритан. И хоть мы далеко отошли от простых и строгих стандартов наших предков, их дело было праведным. Разве не так же с гугенотами, от которых вы происходите?

- Гугеноты были джентльменами.

- Вы правильно поступили, воспользовавшись прошедшим временем, Уолтер Деверо, говоря о своих предках! Я не буду так строга по отношению к ним и не скажу, что все их потомки выродились. Среди них по-прежнему встречаются джентльмены. Вон один из них.

Вирджинец быстро повернулся, лицо его помрачнело. Он увидел молодого офицера со знаками различия лейтенанта, в мундире артиллерии армии Соединенных Штатов - части, которая как раз размещалась в Ньюпорте.

Офицер был его родным братом!

Как ни странно, но тень на лице мистера Деверо не исчезла, даже когда его брат подошел к беседке и поздоровался с девушкой. Напротив, при продолжении разговора она стала еще заметнее.

- Я уверена, лейтенант не разделяет ваше мнение? - вопросительным тоном произнесла мисс Уинтроп.

- Какое мнение? - поинтересовался подошедший молодой человек.

- Вражда между Севером и Югом. Уолтер говорит, что если так пойдет и дальше, он с удовольствием стащит звездно-полосатый флаг. Он будет среди первых, кто это сделает! А вы - среди последних. Не правда ли, Гарри?

- Мисс Уинтроп, значок на моем мундире - достаточный ответ на ваш вопрос. Я останусь верен старому флагу, даже если потеряю всех друзей.

- Браво! - воскликнула бостонская красавица, вскочив с кресла-качалки и торжествующе топнув по доскам веранды. - Есть друг, которого вы при этом не потеряете - это Аделина Уинтроп!

- Ну, раз уж вы так сговорились, - сказал Уолтер Деверо, раздраженно прикусив губу, - мне, пожалуй, лучше оставить вас одних. Удовольствие парочки овечек, любящих негров, будет испорчено, если с ними останется волк-южанин. До свиданья, мисс Уинтроп. Надеюсь, вы не сделаете моего брата таким же "черным", как вы сами!

Девушка негодующе вскрикнула.

- Стыдись, Уолтер, - вмешался лейтенант. - Если бы ты не был моим братом...

Уолтер не стал дожидаться окончания угрозы. С мрачным лицом спустился он по ступенькам и пошел через газон прочь от дома.

Через полчаса он оказался в начале наклонной равнины, но не стал спускаться, а только скрылся из виду. Здесь, забравшись в кусты, он поднес к глазам театральный бинокль и принялся разглядывать пару, с которой только что расстался.

Лицо его еще больше помрачнело, губы побелели. Он увидел, как его брат взял руку мисс Уинтроп и поднес к губам.

Она не сопротивлялась. Ее мягкие пальцы были податливыми.

С тяжелым сердцем и черными мыслями, с проклятием на устах Уолтер Деверо вернулся в свой отель.

 

Двенадцать месяцев спустя на берегу одной из самых крупных вирджинских рек располагался большой военный лагерь, с генеральской палаткой в центре. В палатке сидел главнокомандующий армией федералистов, а перед ним стоял молодой офицер в артиллерийском мундире, с капитанскими нашивками на плечах.

Это был Гарри Деверо, бывший лейтенант, недавно произведенный в капитаны за мужество в командовании батареей легкой артиллерии.

Он явился по приказу, приветствовал командующего и остановился в ожидании. В палатке больше никого не было: адъютант, впустивший молодого офицера, вышел.

- Вы капитан Деверо? - спросил генерал, откладывая бумаги, которые до того разглядывал. - Капитан Гарри Деверо из ...ой батареи легкой артиллерии?

- Так точно. Вы посылали за мной, генерал?

- Да, капитан Деверо. Есть основания считать, что большой разведывательный отряд противника остановился прямо перед нами. Мне необходимо точно это знать. Нужно установить место размещения этого отряда и его численность. Я хочу, чтобы вы это сделали. Мне сказали, что вы хорошо знакомы с местностью. Это правда?

- Я здесь родился и вырос, генерал.

- Поэтому я и поручаю вам это дело, - ответил генерал, - хотя некоторые решили бы, что поэтому нельзя вам его поручать, - добавил он с многозначительной улыбкой.

Молодой офицер поклонился, но промолчал. Если бы генерал знал, какие жертвы ему уже пришлось принести - полный остракизм со стороны друзей, семьи и дома, - он не сомневался бы в нем. Впрочем, генерал и не сомневался; не спрашивая больше объяснений, он продолжал:

- Возьмете с собой двадцать всадников - лучше всего ваших собственных артиллеристов - и двигайтесь по главной дороге. Из лагеря выбирайтесь незаметно и продвигайтесь очень осторожно. Пройдите как можно дальше, пока это безопасно, и постарайтесь не попасть в плен пикету или патрулям неприятеля.

Капитан Деверо уверенно улыбнулся.

- Этого можно не опасаться, генерал, - ответил он. - Я могу быть убит, но в плен не попаду. В моем случае смерть гораздо предпочтительней плена.

- Я вас понимаю, капитан. Несомненно, вы будете действовать с должной осторожностью. Подойдите как можно ближе к линиям противника, и как только закончите свою разведку, немедленно доложите мне. Доброй ночи, и да сохранит вас Господь!

 

Через двадцать минут капитан Деверо ехал через лагерь федералистов. За ним верхом, как легкие кавалеристы, следовали парами двадцать его артиллеристов. Солнце уже село за темную стену леса на горизонте. Луна отражалась в широком зеркале Потомака.

Для такой разведки, какую приказали совершить Гарри Деверо, ночь была совсем неподходящая. Лунный свет благоприятен для затаившихся в засаде, но выдаст приближающийся отряд. Луна, стоявшая почти в зените, ясно освещала дорогу, по которой приказано было двигаться отряду. Дорога широкая, одна из главных линий, соединяющих Север с Югом и проходящих через Вирджинию. Чуть позже высокие деревья по обеим сторонам бросят на нее тень, и тогда двигаться будет безопасней.

Проехав около трех миль по дороге, капитан Деверо понял, с каким риском связано дальнейшее продвижение. Если впереди действительно расположившийся лагерем враг, он обязательно заметит их приближение, их выдаст лошадиный топот.

Поэтому на повороте молодой офицер остановил свой отряд. Он думал, не подождать ли, пока луна опустится чуть ниже, когда его размышления прервал доносящийся с противоположной стороны звук. Это был стук лошадиных копыт, как от скачущей галопом группы всадников; а по звону оружия, по ударам ножен о стремена можно было догадаться, что это солдаты.

- Патруль кавалерии мятежников, - прошептал сержант, ехавший рядом с капитаном.

В этом не могло быть сомнений. Направление, с которого приближались всадники, делало такое предположение не только вероятным, но единственно возможным. Остановившись на небольшом возвышении, капитан увидел приближающихся врагов. Насколько он мог судить, их было около сорока.

Хотя за спиной у него было всего двадцать солдат, Гарри Деверо не думал об отступлении. Теперь не его застанут врасплох, а он сам ждет в засаде. И это преимущество заставило его оставаться на месте.

Конфедераты двигались без опасений. Они знали, что до лагеря федералистов не менее трех миль, и потому не ожидали встретить врага. Но вдруг раздалось одиночное ржание; за ним последовали отклики нескольких лошадей; им ответили собственные лошади конфедератов. Не успело эхо ржания стихнуть, как тишину нарушил другой звук, гораздо более смертоносный - залп с обеих сторон дороги.

Несколько седел конфедератов опустело; "кавалеры в сером" готовы были повернуть и отступить. Но тут человек, который, по-видимому, был их предводителем, обнажил саблю, приподнялся в стременах и громким голосом закричал:

- Трусы! Как вы смеете отступать! Я зарублю первого же повернувшего назад! Разве вы не слышите по звуку выстрелов, что их не больше десяти? За мной! Смерть аболиционистам!

- Смерть предателям и мятежникам! - ответил Деверо и со сверкающей под лунным светом саблей смело выехал на дорогу, за ним последовали его артиллеристы.

Через десять секунд противники встретились лицом к лицу. После короткого обмена выстрелами раздался звон сабель.

Схватка была бы неравной: с одной стороны двадцать человек, с другой вдвое больше, и все противники одинаково храбры.

Но первый залп артиллеристов, направленный из засады, уменьшил число конфедератов и привел их в замешательство. И когда дело дошло до рукопашной, они сражались неуверенно, предчувствуя свое поражение.

Было и исключение - предводитель, который произнес речь и повел отряд в атаку. Верхом на сильной лошади, он далеко опередил своих подчиненных и искал командира врагов, как будто он один был достоин его стали.

Найти его было нетрудно: Гарри Деверо, как будто направляемый тем же инстинктом, сам искал его!

Вскоре лошади, подгоняемые всадниками, столкнулись, отскочили в стороны, и после второго столкновения сабли всадников начали смертоносную игру. От лезвий летели искры, смеясь над бледным сиянием луны. Остальные солдаты тоже сошлись в смертельных единоборствах.

А предводители дрались на настоящей дуэли - дуэли саблями и верхом! Сражались они со смертоносной серьезностью, стремясь убить друг друга, и не обменивались ни словом.

Но вот в схватке наступила пауза.

Капитан Деверо, ранее сражавшийся лицом к луне, проскакал мимо противника, развернулся и занял превосходящую позицию. Замахнувшись саблей, он готов был опустить ее на плечо офицера-конфедерата - но рука у него застыла, словно парализованная!

Луна осветила лицо противника и выдала ужасную тайну.

Он сражался с собственным братом!

- Боже мой! - ахнул он. - Уолтер Деверо! Брат, это ты!

- Да, Уолтер Деверо, - воскликнул офицер-конфедерат, - но я тебе не брат! Мой брат не может носить синий мундир федералистов! Спускайся и сними мундир, или я зарублю тебя!

- О, Уолтер, дорогой Уолтер! Не говори так! Я не могу сделать, как ты говоришь, не могу! Пробей мне сердце - я не могу тебя убить!

- Не можешь, щенок! Не смог бы, даже если бы попытался! Уолтер Деверо рожден не для того, чтобы быть убитым предателем своей родины - и не аболиционистом-янки!

- Я этот янки! - крикнул всадник, неожиданно появившийся среди деревьев. Одновременно с криком раздался пистолетный выстрел.

На мгновение противники и их лошади окутались дымом. Когда он рассеялся, офицер в сером мундире лежал на земле. Его лошадь галопом ускакала в лес, за ней скрылись еще несколько с всадниками.

Смерть командира вызвала панику среди конфедератов. Те, что еще были в седлах, разворачивали лошадей и скакали прочь. Около десяти было убито, столько же попали в плен к разведчикам.

Гарри Деверо выглядел так, словно он тоже получил смертельный удар. Спрыгнув с седла, он, шатаясь, направился туда, где лежал его брат, и склонился к нему в горе. Ему не нужно было осматривать тело, чтобы понять, что в нем нет жизни. Лунный луч, пробившись сквозь древесную листву, упал на остекленевшие глаза, на оскаленные в гримасе смерти зубы...

Солдаты-юнионисты по команде своего капитана похоронили тело его брата. И последовали за своим командиром в лагерь, сочувствуя его горю. Выглядели они так, словно не одержали победу, а потерпели поражение.

 

Летом 1866 года знаменитый приморский курорт Ньюпорт, хотя и не был больше приютом для многих знатных южан, был переполнен, как и прежде. Война кончилась, и вызванный ею плач не мог продолжаться вечно. Многие еще горевали, во многих семьях, потерявших близких, еще не высохли слезы. Но горюющие не показывались на берегах залива Наррагансетт и не участвовали в веселье.

Никаких следов печали не было в том месте, где впервые появилась Аделина Уинтроп в сопровождении Уолтера Деверо. На той же самой веранде, на которой она когда-то принимала обоих братьев - один уже мертв, - можно было увидеть ее в сопровождении выжившего. Но это уже был не простой лейтенант артиллерии, а командир дивизии армии Соединенных Штатов.

И она была отныне не Аделиной Уинтроп, а женой генерала Деверо.

 

ПРИВИДЕНИЕ ГРИЗЛИ

 

Прошло чуть больше четверти столетия с тех пор, как английская колония в Западной Америке и часть территории Соединенных Штатов, известная как Орегон, разделились определенной договором границей. Многие еще живущие и нестарые люди помнят времена, когда вопрос о границах Орегона вызывал большие дипломатические трудности и едва не привел к войне между двумя родственными народами; однако проблема была разрешена мирно и к удовлетворению обеих сторон.

Великобритания удовлетворилась сохранением за собой острова Ванкувер и обширным, но холодным участком континентальной территории к востоку от него; в то время как местность по обе стороны реки Колумбия вплоть до 48-й широты стала территорией Американской республики.

Вскоре после разрешения дипломатической проблемы в Орегон устремился поток эмигрантов, главным образом с запада Соединенных Штатов. Вначале, как обычно, появились земельные спекулянты, скупившие все лучшие участки; а после них настоящие колонисты, привлеченные рассказами спекулянтов. В этих рассказах Орегон описывался как второй рай, плодородие земли и богатство края намного превосходили знаменитые сады Гесперид[2]. Леса Орегона тоже изображались изобильными: в них не только много деревьев лучших пород, но и все виды дичи, которые способны привлечь и любителя-спортсмена, и профессионального охотника.

Что еще нужно, чтобы сделать Орегон желанной землей? Никто не задавал подобных вопросов. Фермер-неудачник из западных штатов, охотник, обнаруживший, что в долине Миссисипи редко встречаются медведи и олени, беспокойный авантюрист, который не в силах долго оставаться на одном месте, - все они обратились взорами к Орегону. А затем последовала миграция дальше на запад, к берегам Тихого океана. Здесь возникли и укрепились поселения, которые вскоре уже обещали превратиться в независимую империю.

Год или два спустя золотые россыпи Калифорнии присоединили свое притяжение к этому устремившемуся на запад потоку.

Трапперы, забредавшие в Калифорнию, рассказывали, что это прекрасная страна. Охотники приходили сюда в поисках бобров, чья шкура ценилась почти на вес серебра. Охотники и не думали о золоте, по которому ступали ежедневно; они только охотились на живущих в реках зверьков, расставляли свои ловушки в ручьях, песчаные берега которых буквально сверкали драгоценным металлом. И только когда изобретательный швейцарский колонист Раттер, выкапывая мельничный лоток, обнаружил в песке блестящие зерна золота, люди, вышедшие на запад из Орегона, повернулись лицом к Калифорнии.

Для оленей, буйволов и бобров открытие золота было настоящим благом, для "левиафана"[3] в Тихом океане - тоже. Услышав о золоте, охотники покидали прерии; трапперы уходили из горных долин, бросая свои ловушки; китобои, бороздившие южные моря, поворачивали в сторону Калифорнии, предоставив кашалоту свободно плавать, не опасаясь ни пики, ни гарпуна.

Вот когда мощный поток миграции устремился на берега Тихого океана.

Новое Эльдорадо привлекало предприимчивых людей не только из Соединенных Штатов, но со всего мира. Они готовы были в поисках золота докопаться до самого центра Земли. Корабли из Европы и с западного побережья Соединенных Штатов огибали мыс Горн. Другие корабли плыли через Тихий океан из Индии и Китая. Золотоискатели, люди, сделавшие это занятие своей профессией, прибывали с берегов Чили и Перу, другие добирались из Мексики, но больше всего приходило в Калифорнию через равнины.

Через равнины!

Читатель, возможно, не вполне ясно представляет себе, что это значит. Он, наверно, слышал или читал о торговых караванах, пересекающих африканскую Сахару, и о том, какие трудности и лишения испытывают эти караваны.

Не меньшие трудности в те ранние дни испытывали и "караваны фургонов", которым приходилось пересекать пустыню между долиной Миссисипи и берегами южного моря. На такое путешествие уходило несколько месяцев - две тысячи миль по необитаемой дикой местности или по землям, населенным враждебными дикарями. Местами - сотни миль пути без единого ручейка или другого источника питьевой воды. Фургоны коробились в иссушающей атмосфере, их колеса скрипели. Скот сбивал ноги и худел, потому что кормился только на скудных пастбищах. Мужчины, уставшие от бесконечного пути, ссорящиеся женщины и дерущиеся дети, слабые, часто теряющие сознание... Ах! Многие теряли сознание и падали.

Но что еще печальней, многие не вставали, и кости их, часто лишь наполовину погребенные, оставались на "путях" великой американской пустыни.

Обычный способ совершения этого трудного путешествия таков. Несколько живущих поблизости фермеров объединяются, берут с собой фургоны, лошадей, скот и имущество, которое можно перевозить. Это называется "эмигрантский поезд" или "караван". Последнее название, хотя и пришло из Азии и Африки, широко распространено в прериях Америки. Путники создавали свою организацию, избирали предводителя, обычно самого богатого или самого влиятельного человека, который и руководил отрядом во все время пути. Вырабатывался по взаимному согласию кодекс законов, которому все беспрекословно повиновались. По вечерам строился "кораль", то есть фургоны ставились вплотную друг к другу, так что оглобли одного упирались в задние колеса другого. При этом фургоны стояли под тупым углом друг к другу и окружали овальное пространство.

На опасных территориях, населенных индейцами, в "корале" можно было поставить палатки. В них в относительной безопасности спали те, кому не нашлось места в фургонах. А когда становилось ясно, что индейцы близко и что у них явно враждебные намерения, лошадей, мулов и прочий скот тоже загоняли внутрь ограды. В другое время скот под охраной всадников кормился на ближайших пастбищах в прерии.

Лагерь эмигрантов представлял собой любопытную картину, особенно по вечерам, когда были завершены все дневные дела.

День кончался, и место тяжелого труда занимали удовольствия. Тогда "кораль" часто представлял собой сцену веселья и радости, которую можно было сравнить с народными праздниками на английских деревенских лужайках - не сегодня, а в добрые старые дни, когда разграничительная линия между классами была не такой резкой и все веселились вместе.

Такие картины по-прежнему можно встретить у колонистов, пересекающих равнины Орегона или Калифорнии.

Эти люди, повернувшись лицом к новому дому, давно перестали думать о старом, оставленном позади, или по крайней мере думали о нем без сожаления. Большинство вспоминало о нем только как о сценах забот и неприятностей, может, даже нужды и лишений. Эмигранты помнили причины, по которым им пришлось покинуть свой старый дом. Перед ними лежала земля "млека и меда", или, вернее, золота и серебра.

Для них это действительно была "земля обетованная", потому что барышники и спекулянты, часто очень изобретательные и умеющие увлечь, обещали им все это. Как израильтяне в древности, они смотрели вперед полными радостного ожидания глазами, лица у них сияли, сердца радостно бились. Неудивительно, что когда возникал "кораль" и костры посылали свой гостеприимный свет, начинала играть скрипка. Можно было увидеть молодых девушек визави с партнерами. Все забывали о дневной усталости и предавались забавам Терпсихоры[4]. Много искр любви вспыхивало на таких вечерах, и много возникало брачных планов.

И увы! Как и на эмигрантских кораблях, в конце пути слишком доверчивая девушка обнаруживала, что спутник, какой-нибудь веселый Лотарио[5] в охотничьей кожаной куртке, жестоко обманул ее.

Помимо больших и хорошо организованных караванов, нередко американскую пустыню пересекали и меньшие группы - два-три эмигранта вместе со своими семьями. Такие караваны обычно выступали из пограничных поселков какого-нибудь западного штата, где населения мало и невозможно собрать большой караван.

Еще реже, хотя и такое происходило в действительности, можно было встретить путника, совершающего это большое путешествие в одиночку или в сопровождении только своей семьи. Такие тоже выходили из пограничных поселений; прихватив жену, детей и имущество, погрузив все в обычный деревенский фургон, они бесстрашно пускались в путь длиной в две тысячи миль - и ни одна из этих миль не была им знакома.

Многие такие безрассудные авантюристы - их можно было бы назвать эксцентричными, хотя не совсем безопасно было бы сказать им это в лицо, - выступали с западных границ штатов Арканзас и Миссури. И не только выступали, но и благополучно достигали цели своего путешествия. На самом деле их ожидали меньшие опасности, чем большие караваны. Краснокожие пираты прерий как будто уважали таких бесстрашных путников; отчасти они действительно восхищались их смелостью; но, несомненно, играло свою роль и то обстоятельство, что у таких путников обычно не было ничего ценного, что могло бы искушать алчность дикарей.

Арканзас и Миссури посылали и продолжают посылать множество таких смелых авантюристов с безрассудным темпераментом, но особенно прославилась "страна Пайк" в штате Миссури[6]. Эти люди, родившиеся и выросшие на границе, в местности, слабо населенной и почти лишенной даже мелких поселков, не знали, что такое город. Для них Сент-Луис - все равно что океан для человека, выросшего за сотни миль от моря, на суше. О больших трехэтажных зданиях, образующих улицы, они знали только по картинкам в газетах. Относительно большинства особенностей современной цивилизации они были так же невежественны, как краснокожие, чьи охотничьи территории они захватывали.

В смысле красочности перемена была к худшему. Бронзоволикие дикари, одетые в расшитую бусами кожу, вооруженные луками и копьями, сменились "пьюками"[7] в грубой одежде из домотканых материалов, со слишком высокой талией и короткими рукавами, из которых торчали длинные, похожие на обезьяньи, руки. И как нелепо выглядела войлочная или фетровая шляпа с обвисшими полями, обычно поношенная и изодранная, сравнительно с убором из раскрашенных перьев, не говоря уже о грубых сапогах из бычьей кожи вместо индейских мокасин - эта обувь по грациозности формы соперничала с котурнами древних.

Люди "страны Пайк" не отличались цивилизованностью и не обладали картинностью дикарей, но у них были качества, достойные восхищения.

Такой человек, вооруженный топором с лезвием в два фунта весом, с рукоятью в три фута длиной, заходил в сосновый лес, расчищал четверть акра, строил удобный бревенчатый дом - и все это за три дня! А из ружья в шесть футов длиной попадал в белку на вершине дерева и убивал зверька, не повредив шкурку.

Такими было большинство тех, кто при первых же сообщениях о золотых россыпях Калифорнии двинулся из Миссури, не дожидаясь, пока создадутся большие группы. Эти люди просто запрягали старую деревенскую пару, сами садились верхом и отправлялись в путешествие, по расстоянию равное плаванию Колумба, а по опасностям и трудностям превосходившее его.

По-прежнему с западных границ Арканзаса и Миссури устремляется все тот же и так же организованный поток эмиграции.

Даже сегодня путешественник, пересекающий равнины, может встретить одинокий фургон в сопровождении одного или двух мужчин - один верхом, второй на сиденье кучера. Внутри, под изношенным пологом, одна или две женщины; вокруг них с полдесятка детей всех размеров и возрастов, а один или два постарше трясутся верхом вслед за экипажем.

Именно такое зрелище предстало моему взгляду, когда я сам направлялся в Калифорнию в составе небольшого отряда, пересекавшего равнины скорее ради удовольствия, чем из выгоды.

Как обычно, мы сопровождали группу эмигрантов, которые намерены были поселиться на берегах Тихого океана. На хорошей лошади я проехал вперед. Меня сопровождал спутник, тоже на хорошем скакуне и хорошо вооруженный. Нашей целью было изучение природы в отсутствие людей. Мы надеялись увидеть снежного барана или медведя, прежде чем их спугнет наш караван.

Мы вступили в район Скалистых гор и ехали по одному из дефиле[8], когда вместо дичи увидели впереди фургон. Маленький и нелепый, с поношенным коленкоровым навесом, он со скрипом медленно продвигался по каменистой дороге.

Подъехав, мы обнаружили в нем одну женщину. Держа у груди ребенка, она сидела среди кухонных принадлежностей. Мужчина, который мог бы быть ее мужем, но не походил на мужа, сидел на облучке впереди и управлял двумя лошадьми, которые с трудом тащили фургон.

Так как ни она, ни он не обратили на нас особого внимания, мы только поклонились, проезжая мимо, и поскакали вперед. Конечно, нас удивил этот одинокий старый фургон с его содержимым - мужчиной, женщиной и ребенком, - двигающийся в Калифорнию. Достаточно, чтобы возбудить любопытство и строить предположения.

Мы все еще говорили об этом, когда боковое ущелье, способное дать прибежище снежному барану или медведю, заставило нас свернуть с дороги. Мы решили, что сможем вернуться на дорогу кружным путем. Лошади у нас свежие и выдержат несколько лишних миль.

Свернув в боковое ущелье, мы начали подниматься. Ехали мы молча, в надежде на удачный выстрел. Временами в таких ущельях пасутся дикие овцы, которые иногда приходят пить из ручьев, протекающих по дну. И когда начинают убегать по крутым склонам, их можно подстрелить.

Однако главная причина, по которой мы покинули тропу, заключалась в том, что два человека из нашего каравана - наш проводник и еще один - проехали вперед, чтобы выбрать место для ночевки.

Пока они едут перед нами, у нас нет надежды встретить дичь на торной тропе. Именно поэтому мы с нее и свернули.

Поднявшись на значительную высоту и не встретив в зарослях никого крупнее сойки, мы оказались на каменном выступе. Крутой обрыв мешал продвижению вперед, и чтобы снова выйти на основную тропу, нам следовало вернуться по боковому ущелью.

Раздосадованные двойной неудачей, мы уже готовы были направить лошадей вниз, когда до нас донесся из ущелья какой-то звук. Мы продвинулись на шаг-два вперед и, вытягивая шеи, заглянули вниз с края обрыва.

Да, там, внизу, был источник звука - группа людей, очевидно, с того же фургона.

В центре находился типичный человек из "страны Пайк", в домотканой куртке с высокой талией и короткими рукавами, в поношенной войлочной шляпе, в тяжелых грубых сапогах с заткнутыми в них брюками. Он сидел верхом на лошади, вполне соответствовавшей всаднику по своей грубой внешности. Человек был высокий, длиннобородый, в зубах он держал трубку. За спиной торчал ствол длинного ржавого ружья. К седлу были прикреплены сковорода, котелок для кофе и несколько других предметов посуды и кухонных принадлежностей.

Вторую фигуру в группе представлял пес, бежавший рядом с лошадью.

Но было и четверо других, и именно они прежде всего привлекли внимание, заставили изумленно на них смотреть. Это все были дети, старшему едва исполнилось лет шесть.

Двое, самые маленькие, сидели на лошади вместе с мужчиной: один у него на коленях, второй - сзади, на крупе, обхватив мужчину за пояс. Остальные двое - мальчик и девочка - держались за хвост лошади, как будто собирались потащить ее назад. Картина была такая уморительная - особенно в таком отдаленном месте, - что мы с моим спутником едва не расхохотались. Остановила нас только крайняя нелепость зрелища, лишившая нас дара речи.

Прежде чем они к нам вернулась, поведение мужчины заставило нас сохранять молчание. Всадник был явно чем-то встревожен. Он неожиданно натянул повод и схватил ружье, как будто собирался им воспользоваться. Глядя прямо перед собой, он словно расспрашивал тропу впереди.

"Индейцы!" - подумали мы, тоже глядя вперед, в дефиле. Но тут же изменили свое мнение, увидев между двумя скалами огромное четвероногое. Его туловище заполняло все пространство между камнями.

- Гризли, клянусь святым Хьюбертом! - воскликнул мой спутник.

Мы были одинаково взволнованы, увидев этого знаменитого повелителя Скалистых гор, и оба разочарованы, потому что животное было далеко за пределами досягаемости наших ружей. Чтобы выстрелить, нам нужно было проехать еще не менее мили.

В этот момент каждый из нас отдал бы сто долларов, чтобы оказаться на месте человека из "страны Пайк". Может быть, подумали мы, и он рад был бы с нами поменяться.

Но нет. Вместо того, чтобы повернуть и устремиться назад, к фургону, как, по нашему мнению, следовало поступить человеку с четырьмя детьми, рослый бородатый мужчина и не думал отступать. Фургона еще не было видно, но даже если бы он был поблизости, это ничего не изменило бы. "В Миссури мне приходилось видеть такое, что никакой гризли меня не испугает", - так сказал он нам впоследствии, когда мы познакомились.

Со своего места, совершенно вне игры, мы могли только смотреть. Так мы и поступили, к своему удивлению и даже изумлению, потому что последующее оказалось загадкой, которую тогда мы не могли разрешить.

Вместо того, чтобы отступить, отец четверых детей - дети по-прежнему жались к лошади - направился к зверю, который преграждал ему путь и явно бросал вызов. В пятидесяти ярдах от животного мужчина поднял свое длинное ружье, прицелился и выстрелил.

К нашему удивлению, выстрел не имел никаких последствий. Пуля, несомненно, попала медведю в голову: мы видели, как одновременно с грохотом выстрела поднялась кожа над глазом животного. Но медведь не шевельнулся, не ушел со своего места.

Человек из "страны Пайк", по-видимому, удивился не меньше нас. Мы слышали его восклицания, подтверждающее это. Весь его вид свидетельствовал об изумлении.

Но он лишь мгновение оставался неподвижным. Быстро перезарядив ружье, он опять прицелился и выстрелил - с тем же результатом.

Как и раньше, мы видели, что пуля попала в медведя, и как и раньше, животное не шевельнулось! Ни конечности, ни вся туша не дрогнули, не слышно было и рычания.

Мы с моим спутником еще больше удивились. Такое непостижимое зрелище поставило нас в тупик.

Миссуриец, казалось, разделял наше изумление: мы слышали его восклицания, перемежающиеся проклятиями.

Он опять зарядил ружье и в третий раз выстрелил в гризли. Но на этот раз спешился и подошел к животному на двадцать шагов.

Промахнуться он не мог: слишком хорошо он для этого стрелял; однако, результат был прежним. Медведь по-прежнему стоял на том же месте, где мы впервые его увидели; он не упал, хотя три пули пробили ему голову; и не собирался ни нападать, ни убегать.

Это было слишком даже для зрителей на безопасном удалении.

Мы с моим спутником были в полнейшем недоумении. Очевидно, и мужчина внизу тоже ничего не понимал. Но теперь мы увидели, что он дрожит и готов отступить. Он, не боявшийся ничего смертного - ни животного, ни человека, - испугался сверхъестественного. Существо, неподвижно стоящее между камнями, не могло принадлежать земле. Это не медведь, не гризли, это вообще не животное, а привидение, существо из другого мира.

Романтическая тайна Скалистых гор, о которой рассказывали суеверные трапперы, сделала этот район знаменитым. По-видимому, эти рассказы подействовали на человека из "страны Пайк": после третьего выстрела он готов был отступить к фургону.

Но тут в неподвижном воздухе послышался звук, заставивший его изменить свое намерение: этот звук сразу раскрыл тайну и развеял суеверный страх перед сверхъестественным.

Это был громкий и веселый смех двух человек.

Они показались на виду, и мы с моим спутником узнали в них наших проводников, отправившихся вперед на разведку.

Все объяснилось. Проезжая по ущелью, они встретили медведя и убили его. До этого они миновали миссурийца и решили немного посмеяться над ним. И поэтому поставили мертвого гризли, как живого, а сами спрятались за камнями, чтобы насладиться своей шуткой.

Казалось, шутка им удалась. Некоторое время эхо их смеха отражалось от скал; но человек из "страны Пайк" не принимал участия в веселье. И когда настало время снимать шкуру - она стоила немало долларов, и двое собирались этим заняться, - положение неожиданно изменилось.

Изменилась и внешность шутников: оба они стали серьезны. Миссуриец снова зарядил ружье. В это время подъехал фургон, а с ним еще один мужчина, не говоря уже о "старухе" внутри, которая казалась не менее крепкой, чем мужчины, на случай, если предстоит столкновение. И когда двое убивших медведя обнажили ножи, собираясь свежевать его, они увидели нацеленные на них ружья. Человек, над которым они посмеялись, строго сказал:

- Не нужно! Это мой медведь. Или я вас проучу!

Женщина к этому времени вышла из фургона и встала рядом с мужем, держа в руках топор.

С вершины утеса мы с моим спутником хорошо видели всю эту сцену. И не только видели, но и слышали каждое слово. Это была одна из самых странных сцен, какие мне приходилось видеть на Дальнем Западе.

Мы не принимали участия в столкновении ни на той стороне, ни на другой. Дух товарищества заставил бы нас встать на сторону наших спутников по каравану, но дух честной игры удержал от вмешательства, и мы оставались нейтральными. Мы даже не обнаруживали своего присутствия в качестве зрителей, и никто из находившихся внизу не подозревал о нашем существовании.

Проводник и его спутник сдались. Они уехали и занялись своими обязанностями. Если бы они так не поступили, вероятно, ни один из них не вышел бы из этого дефиле, и их кости остались бы на том месте, на котором они убили гризли.

Увидев, что все кончено, мы с товарищем вернулись по ущелью и вышли на основную тропу.

Подъехав к человеку из "страны Пайк" и его спутникам, мы увидели, что с медведя уже снята шкура. Больше того: огромные куски мяса, насаженные на прутья, уже жарились над костром; вокруг сидел квартет маленьких Пайков и жадно поглядывал на мясо. Мы ни слова не сказали о том, что видели, - предпочли сначала изучить этих странных людей. Думали услышать рассказ, полный хвастовства: либо о том, как был убит большой гризли, либо о том, что произошло на самом деле.

Ни того, ни другого нам не рассказали. Пайк просто сказал, когда мы подошли к ним:

- Я тут застрелил медведя. Если немного посидите, можете поесть мяса. Хорошая шкура, верно? Подходящее одеяло для моей старухи на пути в Калифорнию.

 

К О Н Е Ц

 

Набрано:                     Tuesday, December 02, 2003 1:28

Коррекция: