Шолом АЛЕЙХЕМ

Кровавая шутка

© Перевод Д. Гликман

Компьютерный набор, OCR: Б.Нудельман

Форматирование, правка: Б.А.Бердичевский

Источник: Сборник N5 за 1989 год.

По материалам журнала «Советиш Геймланд» («Советская Родина»)

http://www.borisba.com/litlib

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского

 

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

К ИЗДАНИЮ 1928 ГОДА

 

«Кровавую шутку» Шолом-Алейхем писал в 1912—1913 годах в жуткие для русских евреев дни знаменитого «дела Ющинского»... Царизм надеялся убить двух зайцев: во-первых, взвалить вину «за революцию» на евреев и, таким образом, дать удовлетворение национальному чувству «истинно русских» людей: они-де неповинны в «преступном вольномыслии» против царя и отечества; во-вторых, отвлечь внимание общества от революционных настроений и направить «народное негодование» на бесправную, полузадушенную режимом еврейскую массу.

Формы, в которые выливалась эта политическая тенденция, были разнообразны, но имели единую суть... Министр внутренних дел при Александре III, граф Игнатьев, изобретал правовые ограничения для евреев (знаменитые «Временные правила»). Министр Плеве при Николае II считал полезным «маленькое кровопускание» и организовал еврейские погромы (в Кишиневе и Гомеле). А министр юстиции Щегловитов при том же Николае воскресил «ритуальные» процессы. Кровавый навет средневековья — легенду об употреблении евреями христианской крови при изготовлении пасхальных опресноков («мацы») — оживила в ХХ веке щегловитовская юстиция...

Дело Ющинского было последней крупной постановкой бездарных режиссеров самодержавия.

Убитый в Киеве обыкновенными ворами русский мальчик Андрюша Ющинский был волею правительства превращен в жертву «еврейского ритуала». Мальчик, живший у матери и отчима — главарей воровской шайки, был опасен для бандитов: он слишком много знал о делах банды и мог выдать их полиции. Его убил отчим при участии членов шайки и даже самой матери убитого — знаменитой Веры Чеберяк. Убийцам нужно было скрыть следы преступления, а русскому самодержавному правительству нужно было найти выход из тяжелого положения. То были трудные годы после первой революции. Брожение в обществе не прекращалось. Правительство усиливало реакцию и, напуганное революционным террором, металось от одной нелепости к другой. А на горизонте сверкали зарницы, предвещавшие новую грозу... Нужно было найти отвлечение, найти виновника всех бед, овцу на заклание Богу реакции. Этим агнцем мог быть только еврей — присяжная жертва самодержавия.

Официальные убийцы столкнулись с неофициальными. Правительство заключило союз с ворами. При содействии агентов власти и черной сотни убийство было обставлено как «ритуальное». Убитому Андрюше, как установило предварительное следствие, было нанесено 49 колотых ран. Такого именно числа требует будто бы еврейский обряд пасхального кровопускания... Был арестован еврей Бейлис, столь же повинный в этом убийстве, сколько в извержении Везувия, и предан суду по обвинению в убийстве христианского младенца с целью добыть кровь для пасхальной мацы. Это и называлось «ритуальным» (обрядовым) убийством.

Все силы и средства реакции были пущены в ход. Закипело гнусное дело на глазах изумленного мира: в ХХ веке возродился бессмысленный средневековый навет, давно разрушенный учеными богословами всех стран. Но царское правительство смутить было трудно. Чиновники, духовенство и черная сотня («самодержавие, православие и народность») объединились с ворами и проститутками в благородной задаче: доказать, что еврей Бейлис, а стало быть, и все еврейство пьют кровь христианских младенцев. Вывод из этого положения должен быть таков: «Все зло — от евреев, и революция от евреев; русский народ революции не хочет: он обожает монарха, вполне счастлив и доволен режимом».

К услугам правительству, хорошо оплачиваемые, явились лжесвидетели, которые «видели» весь процесс убийства. Ученые эксперты-богословы, вроде ксендза Пранайтиса и еврея-ренегата Брафмана, доказывали, что у евреев существует этот гнусный обычай, и ссылались на выдуманные или искаженные тексты из еврейских священных книг. Нашлись и ученые профессора — киевский психиатр Сикорский и петербургский Косоротов, которые также признали убийство Ющинского актом сектантского изуверства. Тщательно был подобран состав присяжных из деревенских старост и чиновников, которым было втихомолку приказано признать Бейлиса виновным. Черносотенная печать на правительственные деньги сеяла изо дня в день ложь и нанависть, призывая проклятия и месть на головы евреев.

И под вой волчьей стаи российского самодержавия гнусный процесс, в который никто не верил, был поставлен в Киеве в 1913 году.

Правительство в своей прирожденной слепоте ожидало торжества. Какой великолепный погром можно было бы устроить после осуждения Бейлиса: «на 100 тысяч человек!» Евреи были бы отданы на потеху «народным массам»... Это были, конечно, ряженые «народные массы», черносотенцы, которые действовали при молчаливом попустительстве властей.

Но самодержавный паук плел гнилую паутину. Она не могла удержать муху — Бейлиса. На гласном судебном разбирательстве вся сеть щегловитовской паутины лопнула. Даже подобранные присяжные не могли найти ни одной веской улики.

Бейлис был оправдан.

Это подлое и бессмысленное дело Шолом-Алейхем положил в основу своего романа.

Для современного советского читателя книга эта не имеет, конечно, уже исторического значения. Даже нам, переживавшим в те жуткие годы и самый процесс, все, что описывает Шолом-Алейхем, кажется теперь бесконечно далеким. А нынешнему поколению оно должно показаться чуждым и чудовищно невероятным. Но именно поэтому книгу полезно прочесть новому советскому читателю. Эпоха, предшествовавшая революции, ему мало знакома. А не знать о ней недопустимо, хотя бы в целях сравнительного исследования прошлого и настоящего.

«Кровавая шутка» производит большое художественное впечатление. Мастерски схваченный еврейский быт, типы обитателей в «черте оседлости» и выбившихся из нее, атмосфера бесправия, забитости, нужды и вечного, неизбывного страха — все это найдет читатель в «Кровавой шутке». Шолом-Алейхем не сгущает краски, ничего не выпячивает, не ищет эффектов, рисует жизнь такой, какой она была.

Юмор Шолом-Алейхема даже в этой трагической книге незлобив и спокоен, почти добродушен. Но именно это «добродушие» делает юмор беспощадным, превращает его в уничтожающий сарказм, когда автор рисует представителей власти — суд и полицию (сцена допроса Рабиновича или обыска у Шапиро) или милых, добродушных российских интеллигентов в семье Бардо-Брадовских, плачущих над раненой кошкой и спокойно приемлющих версию об «ужасных» евреях, пьющих христианскую кровь и потому заслуживающих погрома.

Антисемитизм дореволюционного времени был одним из рычагов внутренней политики. Он не имел никаких корней в трудовых массаx. Рабочим и крестьянам национальная ненависть к евреям была чужда.

Переводя «Кровавую шутку», мы позволили себе сделать сокращения, однако относились с большой бережностью к слову великого художника и, надеемся, ничем не погрешили против его памяти...

 

Д. Гликман.

Часть первая

 

Глава I

ОБМЕН

 

Далеко за полночь в отдельном кабинете модного ресторана «Слон» кутила компания молодёжи. Ещё очень юные, едва вышедшие из отрочества, они всей душой наслаждались и обстановкой ресторанного ужина, и ярким светом электрических ламп, и звуками оркестра, доносившимися из общего зала. Чокаясь, смеясь, болтая без умолку, они веселились, жадно впитывая атмосферу свободы, только открывшейся перед ними.

То была компания товарищей, только что выпущенных из гимназии. Они праздновали окончание томительного гимназического курса и последнюю встречу перед тем, как разбрестись по университетам. Кто знает, придётся ли ещё встретиться когда-либо?

Прощальные тосты были часты и обильны. Юные лица раскраснелись, глаза потускнели, лбы покрылись потом.

— Ещё вина!

— Шампанского!

«Uuvenes dum summus» — в десятый раз затянул весёлый брюнет с розовыми щеками и живым взглядом...

И хор молодых голосов, нестройный, но звонкий, но звонкий подхватил:

 

Post jucundam juventutem,

Post molestan senectutem

Nos habebit humus[1].

 

— Эй, Гершка, чего нос на квинту повесил? — обратился запевала к юноше, сидевшему одиноко в стороне, с опущенной головой.

— Оставь его, Гриша, — отозвался один из товарищей, — он уже готов! Лизнул здорово!

— Ты глуп! — отвечал Гриша. — Гершка не может быть пьян. Он принадлежит к нации трезвенников.

Гриша подошёл к Гершке и щёлкнул его по лбу. Тот поднял голову. В лице его не было ничего типичного для семита. Гриша гораздо более походил на еврея. Даже носом с горбинкой, этим наиболее ярким признаком семита, природа наделила русского Гришу, оставив еврею Гершке только глубокий, полный затаённой «еврейской скорби» взгляд...

— Что с тобой, Гершка?

Гриша подсел к товарищу и, наклонившись, участливо заглянул в его глаза.

Гершка пытался улыбнуться:

— Ничего особенного. Голова разболелась.

— Неправда. Ты чем-то озабочен. Я весь вечер слежу за тобой. Не пытайся меня обмануть: ведь я тебя, брат, хорошо знаю.

— Но если бы ты меня знал ещё лучше, то...

— Что тогда?

— Ты не задал бы мне этого вопроса. Знал бы и без того, что я не ровня вам и не могу веселиться наравне с вами.

— Почему?

Гершка усмехнулся и, ожесточённо жестикулируя, заговорил:

— Потому что вы веселитесь от души, всеми фибрами впитывая радость...

— А ты?

— А я... не могу... Не имею права. Между мной и радостью — стена. У меня свое memento mori[2], я еврей.

— Какой вздор!

Гриша резко отодвинул стул.

— Я пытаюсь забыть, но не могу. А если и удастся забыть, кто-нибудь тотчас напомнит мне об этом.

Гриша снова подвинулся к товарищу:

— Гершка, ты жаловаться не можешь. Мы все твои товарищи...

— Кто говорит о тебе и товарищах? Но мир существует и за стенами гимназии. Есть люди на земле и кроме вас. А там — ад, о котором вы не имеете представления. Если бы ты побыл хоть год в моей шкуре, то понял бы, почувствовал бы...

Гриша задумался. Потом тряхнул копной густых чёрных волос.

— Знаешь ли, что я тебе скажу?

— Что?

— Давай меняться!

Оба расхохотались.

— Тебе легко шутить: тебя зовут Гришей, а не Гершкой...

— Давай меняться! — повторил Гриша серьёзным тоном.

Но Гершка продолжал:

— Если бы тебя звали Гершкой и тебя коснулся циркуляр о процентной норме...

— Не мели вздора... Какое отношение имеет к тебе процентная норма? Ведь у тебя золотая медаль.

— Грош ей цена! Мало ли медалистов осталось в прошлом году за бортом? Им пришлось продать последнюю пару штанов, чтоб сколотить деньги на душераздирающую телеграмму министру.

— Ну?

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»?

— Дурень ты, вот что! Им даже не ответили. Помилуйте! «Жиды» осмелились телеграфно побеспокоить его высокопревосходительство! Какова наглость! Хорошо ещё, что их не засадили в узилище. Они отделались высылкой из города, потому что истёк срок их права на жительство. То же будет и со мной.

— Вздор! С тобой этого случиться не может: у тебя медаль!

— Мул длинноухий! Далась тебе эта медаль! Затвердила сорока Якова...

— Так вот, я и предлагаю тебе обменяться положениями.

— Экое несчастье: вы, русские, никак не можете понять нас!..

— Тьфу! С тобой не сговоришься. Даже в пот бросило.

Гриша вытер лоб и, смеясь, придвинулся к Гершке, схватил его руку:

— Выслушай Гершка: я серьёзно предлагаю тебе обмен.

Гершка как будто теперь только расслышал то, что упорно повторял Гриша.

— Какой обмен?

— Аттестатный. Ты отдашь мне свой аттестат с пятёрками, я тебе - свой, с тройками сплошь. Ты станешь Гришей, я — Гершкой. Раскусил?

— Ты что — спятил или глупо шутишь?

Гриша перекрестился. Гершка расхохотался, и Гриша вслед за ним. Потом Гриша снова заговорил очень серьёзно:

— Ты ведь хотел, чтоб я побыл в твоей шкуре хоть один год. Не так страшен чёрт, как его малюют! Навсегда обменяться тебе не предложу, но на один год — это куда ни шло!.. Будь ты Гришей Поповым, а мне позволь стать Гершкой Рабиновичем. Понял, наконец? Или ещё вдолбить тебе надо? Мы обменяемся и аттестатами, и паспортами. Чего ты уставился на меня? Я не пьян и не шучу. Говорю серьёзно. Послушай, я знаю тебя и знаю многих молодых евреев. Все вы вечно твердите, что евреи — несчастнейшая нация. И тому подобное. Не понимаю. Вернее сказать, понять могу, но прочувствовать не сумею... Понимаешь? А я хочу почувствовать. Хочу побывать в твоей шкуре хоть недолго... Год побыть евреем и самому ощутить вкус еврейства. Уразумел? Мы сейчас при товарищах заключим договор: дадим друг другу слово, что всё, что ни случится за этот год, мы вычеркнем из своей жизни... И ни одна собака не должна знать, что ты — ты, а я — я, то бишь... ты — ты... Тьфу! Я хотел сказать, что ты — я, а я — ты... Ну, по рукам, что ли?

Гришка протянул руку. Гершка усиленно тёр лоб и глядел на товарища, как человек, который не может решить: друг ли его рехнулся или он сам? Потом порывисто протянул руку Грише. Тот поднялся, подвёл Гершку к товарищам, продолжавшим галдеть за общим столом. Ударив по столу так, что стаканы зазвенели, Гриша указал другой рукой на Гершку, смущённо стоявшего рядом, и звонким, чистым голосом крикнул:

— Молчание, товарищи!

Мгновенно воцарилась тишина... Все взоры обратились к Грише и ошеломлённому Гершке. Гриша встал в позу присяжного оратора и поднял руку...

 

Глава 2

СДЕЛКА СОСТОЯЛАСЬ

 

— Товарищи, — начал Гриша, — к вам обращается не Гриша Попов, а другой ваш товарищ — Гершка Рабинович. Не подумайте, что я сошёл с ума или пьян. Могу вас уверить, что я в здравом уме и твёрдой памяти и никогда ещё не был так трезв, как в настоящую минуту. Дело, о котором я хочу говорить, просто. Наш товарищ, который носил имя Гершка Рабинович, а теперь зовётся Гришей Поповым (вы сейчас узнаете, как это произошло), принадлежал к нации, которую не любят и преследуют почти на всём земном шаре. Мы не знаем, откуда и почему возникла эта дикая ненависть; да и незачем нам сейчас углубляться в исследование вопроса, кто больше виноват: преследуемые или преследователи, угнетаемые или угнетатели. Возможно, что обе стороны правы по-своему и обе виноваты. Мы только знаем, что сильнейший находит в слабейшем все пороки, а слабейший уверяет, что он не хуже других, а может быть, и лучше... Это не так легко решить, да я и не знаю, кому дано право судить целый народ. Я думаю, что обе стороны не соблюдают меры. Я убеждён, что мы, христиане, далеко не так ненавидим евреев, как это им кажется. Я даже думаю, что евреи вовсе не так уж страдают в нашей стране, как они пытаются представить... Спору нет, нерадостно быть объектом ненависти всего мира. Но в этом, если хотите, есть и своя доля прелести и своеобразной гордости: лучше числиться в рядах преследуемых, чем преследователей. Во всяком случае, не так страшен чёрт, как его малюют. Эту свою мысль я высказал товарищу Гершке... виноват... товарищу Грише. Он на это возразил, что мне, мол, легко говорить, потому что я не еврей.

Если бы я, сказал он, побыл в его шкуре хотя бы один год, я понял бы, что это значит... Его слова поколебали мою уверенность. Возможно, что он прав! Действительно, для того чтобы осуждать или оправдывать, надо побывать в положении обвиняемого. И я предложил Гершке обменяться с ним аттестатами, именами и паспортами сроком на один год. Иначе говоря, с этого момента я уже — не Григорий Иванович Попов, а Герш Мовшевич Рабинович; он — не Рабинович, а Григорий Иванович Попов. Он уезжает с моими документами в университет, а я — с его бумагами. Правда, он утверждает, что с ними не так-то просто попасть в университет, но мне кажется, что это — вздор! С золотой медалью в руках... Плевать!

— Браво! — грохнула компания, неистово апплодируя.

Гриша остановил их.

— Товарищи, — продолжал он, — я доверил вам серьёзную тайну и требую от вас двух вещей: во-первых, вы должны поздравить нас с переменой ролей, а во-вторых — погодите, я ещё не кончил! — а во-вторых, дать мне слово, клятву, что всё сказанное здесь мною навсегда останется тайной. Кроме присутствующих здесь, ни одна живая душа ни теперь, ни даже по прошествии условленного года ничего не должна знать обо всей этой истории. Тайна должна вместе с нами в уйти в могилу!

— Клянёмся! Клянёмся! — воскликнули товарищи.

— Я заклинаю вас всем, что для вас свято, что тот, кто разболтает наш секрет, — клятвопреступник! А теперь я предлагаю наполнить бокалы и провозгласить здравицу тому, что раньше был Гершкой Рабиновичем, а с этого момента стал Григорием Ивановичем Поповым! Пожелаем ему счастья! Да здравствует Григорий Иванович Попов! Ур-ра-а!..

Энтузиазм, охвативший молодёжь, совершенно не поддаётся описанию. О том, что все обязались хранить свято и нерушимо данную клятву, и говорить не приходится. А о том, что все присоединились к заключительным словам тоста, лучше всего свидетельствовали осушенные до дна бокалы. Превращение Гриши в Гершку до такой степени восхитило компанию, что оба героя тут же обменялись не только документами, но — по настоянию товарищей — и платьем. Новая буря восторга, по поводу переодевания, вылилась в весёлую, дикую пляску. Когда общее возбуждение несколько улеглось, встал новоявленный Григорий Иванович Попов и обратился к товарищам:

— Наш общий друг Гриша Попов, или, как он теперь называется, Гершка Рабинович, затеял шутку, которая неожиданно окончилась довольно серьезно. Совершенно невозможно предугадать, чем эта шутка окончится. О том, кто в данном случае сделал лучший «гешефт»[3] (как видите, во мне ещё сильно сказывается бывший Рабинович: «гешефт»), знаю я и те из вас, у кого котелок ещё варит...

Если вы этого не понимаете, я не виноват. Об одном только я хочу просить вас, дорогие друзья: так как наш Гриша, то бишь Гершка, заключил со мной условие на целый год и так как неизвестно, что с каждым из нас может случиться, — я хотел бы внести в наш договор один пункт: если кому-нибудь из нас придётся уж черезчур круто...

— Никаких новых пунктов! — вскочил с места бывший Гриша Попов. — Никаких условий! Сделано — и баста!

— Баста! — подкрепила компания.

— Быть посему! — крикнул новокрещёный Гершка Рабинович.

— Быть посему! — поддержал хор.

Бывший Рабинович подошёл к своему товарищу:

— Ну, смотри, Герш Мовшевич Рабинович, не каяться!

— Каяться? — сказал с презрительной улыбкой бывший Попов. — Поповы, то есть Рабиновичи, ещё никогда не каялись! Я — сын народа, который, чёрт возьми, прошёл огонь и воду и медные трубы! Мои прадеды, которых угнетали египетские фараоны, воздвигли вечные пирамиды и прославленные историей города Содом и Гоморру — пардон! — Фивы и Размез — и достаточно натерпелись, пока выбрались в землю Ханаанскую!.. А когда они осели в Ханаане, явился Валтасар... тьфу! — Навуходоносор, разрушил наш храм, заковал в цепи наших братьев и сестёр и увёл нас в варварский Вавилон. Оттуда (я делаю порядичный скачок и пропускаю Амана, Агасфера и К^о, так как уже светает!) нас загнали в католическую Испанию, где нас ждала «священная инквизиция»... Вспомните, товарищи, чего натерпелись мои предки от инквизиции!.. Аутодафе, эшафоты, резня, четвертование!..

— Браво, Гершка, браво! — ревела аудитория и подлинный Рабинович вместе со всеми. — Артист! Истинный артист! До такой степени войти в роль! Говорить с таким подъёмом, с огнём в глазах и без единой усмешки о таких, в сущности, чуждых вещах может, конечно, только артист. И кто бы теперь поверил, что это не Гершка Рабинович, а Григорий Попов? Нет, вы только взгляните на это семитическое лицо, на эти чисто еврейские глаза!... Даже нос как будто ещё больше выгорбился! Браво, Гершка, браво! Бис! Бис!

 

***

 

Уже совсем рассвело, когда молодёжь покинула ресторан и разошлась по домам. Гриша с Гершкой уселись на одного извозчика: им предстояло ещё обстоятельно поговорить, передать друг другу целый ряд подробностей из своего прошлого, сговориться о многом, прежде чем разойтись в разные стороны и войти в новую роль уже по-настоящему.

Многообещающая шутка стала реальностью.

 

Глава 3

«СДАЁТСЯ КОМНАТА»

 

В большом университетском городе к началу учебного года было заметно большое оживление. Кончились каникулы, открылись гимназии, политехникум, университет и другие учебные заведения.

Из ближайших городов и местечек со всего района понаехали родители с детьми всех возрастов.

Особое оживление царит среди родителей. Молодые мамаши, расфранченные по последней моде, обивают пороги всевозможного начальства: директоров, инспекторов, учителей...

Книжные торговцы и бумажные фабриканты заполнили витрины своих магазинов свеженьким товаром, готовясь продавать, менять — словом, всеми силами, как истые патриоты, служить делу отечественного просвещения.

Портные и магазины готового платья, охваченные теми же патриотическими чувствами, выставили всё самое модное — от элегантного мундира с блестящими пуговицами до заурядных серых штанишек.

Не уступают в патриотизме и меховщики, и шапочники. Окна их магазинов ломятся от шапок, фуражек, кепи и шляп с гербами, орлами, кантами и околышами.

В других магазинах выставлены ранцы, ботинки, галоши, сласти, папиросы... Даже колбасники, состоящие, казалось бы, в довольно отдалённом родстве с просвещением, и те жаждут содействовать прогрессу: они выставили колбасу, ветчину и прочие яства, ради которых в голодную минуту пошлёшь к чёрту всю культуру...

Гостиницы, заезжие дома, рестораны и кафе набиты до отказа приезжими отцами, матерями и ребятами. А на окнах домов по всем почти улицам красуются билетики: «Сдаётся комната».

Хозяева этих комнат уже наперёд знают своих будущих квартирантов. То будет либо одинокий студент, обладатель единственной пары штанов, двух рубах и груды книг, либо курсистка, сменившая ныне стриженые волосы и аскетизм на короткую и узкую юбку... Во всяком случае, обстановка этих комнат вполне приспособлена «для одинокого». Тут вы найдёте видавшую виды железную койку, такой же умывальник (совершенно не терпящий прикосновения к себе по причине застарелого ревматизма), столик и стул. И тот и другой имеют свои достоинства и недостатки. Основным достоинством стола является то, что он может служить одновременно и письменным столом, и обеденным, и каким ещё угодно. Что же касается недостатков, то они коренятся, собственно, не столько в самом столе, сколько в его ящике. Это — удивительный ящик! У него характерная особенность: выдвинутый из стола, он ни за что не вдвинется обратно; если же вам удастся его задвинуть, то открыть его уже невозможно. Вы попытаетесь вытянуть его — и весь стол потянется за вами. Тогда вы попробуете открыть ящик обеими руками снизу. Но эта безумная затея будет иметь предопределённый результат: задние ножки стола подозрительно подымутся и весь стол с книгами, чернильницей и графином воды пойдёт на вас... Поэтому рекомендуется просто забыть о ящике и делать вид, что он вам ни к чему...

В комнате есть ещё стул. С первого взгляда он кажется таким же нормальным, как и все так называемые «венские стулья»: лёгок, крепок, удобен. Это его достоинства. А недостаток всего один: не хватет самого сиденья. Оно, пожалуй, и было, но поистрепалось...

Однако бросим эту тему и обратим внимание на хозяев, сдающих комнату, и на субъекта, пришедшего её снимать.

Сарра Шапиро — хозяйка, ещё совсем молодая смуглая женщина, — стояла у плиты. Засучив рукава, она готовила обед, а её дочь Бетти, очаровательная, цветущая девушка лет 18 - 20, — читала газету. Раздался резкий звонок.

— Ещё какой-нибудь тип — комнату смотреть! — сказала мать дочери, прося её открыть дверь.

Дочь неохотно оторвалась от газеты, пошла к дверям и через минуту вернулась в сопровождении бритого молодого человека с тощим чемоданом в руках.

Окинув опытным взглядом хозяйки жалкий чемодан и самого владельца, Сарра Шапиро решила, что он комнату не снимет, и попросила (по-еврейски) дочь назвать цену.

Дочь назвала солидную цифру, но молодой человек не смутился и попросил показать ему комнату. Мадам Шапиро оторвалась от плиты, оправила рукава и собственной персоной пошла показывать помещение.

Войдя в комнату, вполне соответствующую вышеприведенному описанию, молодой человек стал разглядывать мать и дочь и, недолго думая, заявил, что комната ему подходит. Мадам Шапиро ещё раз напомнила ему о цене, но будущий жилец спокойно возразил, что этот вопрос не имеет значения. Тогда хозяйка сочла нужным заметить, что за полмесяца он должен будет уплатить вперёд. Но квартирант выразил готовность уплатить хотя бы и за весь месяц.

Мадам Шапиро даже струхнула. Это ещё что за несчастье? Пришёл неведомый человек, не глядя, не торгуясь, снял комнату, да ещё предлагает плату за целый месяц вперёд, когда с него требуют только половину?.. Кто его знает, что это за «пассажир» такой? Мать переглянулась с дочерью, затем перевела взор на «пассажира» и заметила, что тот не отрываясь смотрит на Бетти. Это ей показалось особенно подозрительным, и она процедила:

— Извините, но у нас тут очень строго... Видите ли, полиция... Вы будете любезны предъявить ваши документы... Паспорт?

— Паспорт? — отозвался молодой человек с милой усмешкой. И, вытащив одной рукой бумагу, он другой взялся за кошелёк. Но тут произошла заминка, умерившая несколько прыть молодого человека... Сарра Шапиро взглянула на паспорт и прочла вслух «шкловский мещанин Герш Мовшевич Рабинович»...

— Извините, — сказала мать, снова обменявшись взглядами с Бетти, — не знаю, сможете ли вы тут жить... Я не знала, что вы...

— Что я?.. — улыбаясь, переспросил Рабинович.

— Что вы из наших... еврей.

— А если я еврей, так что же?..

Молодой человек опустил кошелёк в карман, и все трое переглянулись без слов.

 

Глава 4

СИЛА МЕДАЛИ

 

До сих пор разговор шёл на русском языке. Но как только выяснилось, что предъявитель документов — шкловский мещанин, да ещё «Рабинович», Сарра Шапиро решила, что можно не церемониться, и сказала по-еврейски: «Удивляюсь вам! Вы производите впечатление умного человека. Неужели же вы не знаете, что в нашем городе еврей должен иметь право на жительство?»

Однако тирада эта не была оценена по достоинству, так как тот, к кому она относилась, не понял из неё ни слова. Слегка покраснев, он ответил:

— Извините, я не понимаю по-еврейски.

Хозяйка расхохоталась:

— Шкловский мещанин, Рабинович, не понимающий еврейского языка?!

Бетти, до сих пор не принимавшая участия в разговоре, пришла на помощь молодому человеку, обратившись к матери:

— Мало ли нынче молодых людей-евреев, не знающих еврейского языка?

И затем в кратких словах разъяснила будущему квартиранту, что речь идёт о «правожительстве», без которого они не могут сдать комнату, так как обнаружение в еврейском доме бесправного жильца грозит хозяевам лишением их «правожительства» и высылкой в 24 часа.

— Теперь вы, надеюсь, понимаете?

Всё это было сказано с такой очаровательной улыбкой, что, не будь при этом мамаши, наш герой с удовольствием расцеловал бы миловидную девушку... И хотя закон о «правожительстве» был известен ему больше понаслышке, Рабинович притворился прекрасно осведомлённым и возразил, обращаясь к Бетти:

— Всё это, конечно, для меня не ново. Знаменитый закон, который, кстати сказать, давно пора бы выкинуть с прочим хламом в мусорную яму, мне достаточно знаком, хотя я и не здешний. Но в таком случае как же объяснить то, что университет принял мои бумаги?

При слове «университет» оба женских лица просияли, а мать даже хлопнула себя по бёдрам:

— Вот оно что! Стало быть, вы — студент здешнего университета? Чего же вы молчали?

— Разве я молчал? У меня такое впечатление, что мы всё время только и делали, что говорили, — ответил студент с улыбкой, не сводя глаз с хозяйской дочери.

— Значит вы уже приняты? — спросила мамаша. — Ах, вы — медалист? Вот как! Зест ду?[4]

Последние слова были произнесены со вздохом и обращены к дочери. Но Сарра Шапиро тут же спохватилась и объяснила квартиранту:

— Это я — дочери. У неё, видите ли, есть младший брат, то есть у меня есть сынишка, гимназист третьего класса. Вот я ему и толкую всё время: медаль, медаль, обязательно медаль!.. Но он и ухом не ведёт. Между тем еврей без медали - это всё равно что... что...

Сарра Шапиро так и не подыскала подходящего сравнения, а дочь заметила, что это вообще никчемный разговор: постороннему человеку семейные дела совершенно не интересны. Чтобы переменить тему разговора, она спросила, взглянув на чемодан квартиранта:

— Тут все ваши вещи? Или ещё будут?

— А зачем мне ещё? — ответил он, глубоко заглядывая в её глаза. И добавил взглядом: «Что все вещи в мире в сравнении с твоими прекрасными, умными карими глазами и очаровательными ямочками на щеках?..»

Мать, для которой смысл всей жизни сводился, очевидно, к тому, чтобы сын её был медалистом, сразу встала на сторону квартиранта и обратилась к дочери со вздохом:

— Совершенно верно! Что ему ещё надо? Ведь медаль у него есть?

И, почувствовав сразу особую симпатию к жильцу-медалисту, спросила:

— У вас есть родители?

Для нашего героя этот вопрос был совершеннейшей неожиданностью: он совсем забыл — есть ли у Гершки Рабиновича отец и мать или только один из родителей?.. Он замялся, не зная, что ответить. К счастью, на помощь опять пришла Бетти.

— Мама, — сказала она, — может быть, достаточно экзаменовать нашего жильца? Ты бы лучше спросила, пил ли он чай. Любит моя мамаша поговорить! — добавила она, обращаясь с лукавой усмешкой к Рабиновичу. — Не хотите ли чаю? Имейте в виду, что вам полагается два самовара в день: утром и вечером.

— Почему два самовара? — перебила Сарра. — Три! Утром, днём и вечером.

— Третий самовар вы можете отнести на счёт своей медали, — заметила Бетти, смеясь, и вместе с матерью вышла из комнаты.

Квартирант остался наедине со своим тощим чемоданом и мыслями о «силе медали» и красивой девушке с карими глазами и ямочками на свежих щёчках.

 

Глава 5

СЕМЬЯ ШАПИРО

 

Квартирант был доволен своей комнатой. Но ещё больше была довольна своим новым жильцом хозяйка — Сарра Шапиро: какой жизнерадостный, простой, общительный парень!

С первых же дней он заинтересовался хозяйским сынишкой — гимназистом третьего класса. Проэкзаменовал его, нащупал слабые стороны и сам вызвался заниматься с ним. Сарра Шапиро уже давно подумывала о репетиторе для Сёмки. Было бы чудесно, если бы нашёлся студент, который взялся бы заниматься с мальчиком за сходную цену: много платить она не может. «Интересно бы знать, — думала хозяйка о жильце, — сколько он заломит?» И втайне почему-то надеялась, что Рабинович вовсе не возьмёт у неё денег. Она отгадала: жилец не только отказался от платы, но даже высмеял её. С какой стати он будет брать у неё деньги? За что?

— Ну что я говорила? — дразнила свою дочь счастливая Сарра.

— Что ты говорила?

— Ты уже забыла? Разве я не сказала тебе сразу, что он — порядочный человек.

— Ты говорила, что он порядочный человек?

— А что же я говорила?

— По-моему, ты сказала, что он «шлим-мазл»[5].

— Я говорила, что он «шлим-мазл»?

— А кто же? Я, что ли, говорила?

— Бетти, ты опять за своё: грубишь матери? Выходит, что я вру!

— Никто этого не говорит. Ты просто забыла, а теперь утверждаешь, что он — порядочный человек; а я говорю, что ты говорила: «шлим-мазл».

— «Я говорила» — «ты говорила»! «Ты говорила» — «я говорила»! Кончится это когда-нибудь или этому конца не будет?

Последние слова принадлежали вошедшему в разгар спора хозяину дома Давиду Шапиро, человеку, характерной чертой которого была торопливость, этакая растрёпанность чувств. Он всё делал наспех: говорил быстро, ел быстро, ходил быстро — всё одним духом. На службе (он — бухгалтер большого магазина) он, впрочем, не проявлял этой особенности своей натуры: там он бывал тих, спокоен, без претензий и шуму. Но у себя дома изображал свирепого владыку, деспота... Правда, все эти потуги ни на кого не действовали, жена его посмеивалась над ним, называя его «математиком», «рохмейстером», «швыдким» или «курьерским поездом».

А дети совершенно не считались с ним: они прекрасно знали, что отец любит их больше жизни, готов за них в огонь и в воду. Да и что тут удивительного? Всего-то детей: единственная дочь, Бетти, и единственный сын - Сёмка (ласкательно от «Шлёма»), ученик третьего класса, не садившийся за книжку, прежде чем мать не уплатит ему по пятачку за каждый приготовленный урок... Отец, в свою очередь, платил ему по пятачку за каждую полученную в гимназии четвёрку и по двухгривенному — за пятёрку.

— Почему за пятёрку надо платить в четыре раза дороже, чем за четвёрку? — спрашивала мать. — Из какого расчёта?

У Давида Шапиро вообще есть манера ни за что ни про что, так, за здорово живёшь, отчитывать свою супругу и доказывать ей, как дважды два, что она — круглая дура; а в данном случае, когда речь касается расчётов, он чувствует себя особенно задетым.

— Кто тебе виноват, что ты глупа как пробка? — говорит Давид с ядовитой усмешкой. — Ты даже не понимаешь разницы между четвёркой и пятёркой.

— Ну, конечно, где уж мне постигнуть такую премудрость? — отвечает Сарра с едкой улыбочкой. — Такие глубокие вещи доступны только гениальной голове, вроде твоей. Ты ведь математик, рохмейстер... Только чересчур швыдкий...

— Да? Так вот, я тебе сейчас докажу, что ты ни-че-го не понимаешь. По твоему, например, выходит, что разница между четвёркой и пятёркой составляет только единицу? Не так ли? А между тем, если бы у тебя работала голова, ты бы поняла, что тут сложный расчёт. Вот, скажем, твой Сёмка...

— Что значит мой Сёмка? — перебивает Сарра. — Он мой так же, как и твой!

— Ну ладно, мои-твои! Пусть твой Сёмка на выпускных экзаменах получит двенадцать пятёрок. Пять раз двенадцать — это будет сколько? Шестьдесят! Делим шестьдесят на двенадцать — сколько получаем? Пять! Стало быть, он получает золотую медаль!

— Аминь. Дай Господи! — говорит Сарра и набожно закатывает глаза.

— Ну, можно ли с ней разговаривать? — вскипает Давид. — Я хочу ей сделать точный расчёт, а она начинает беседовать с Господом.

— Считай, считай! Кто тебе мешает, математик мой знаменитый? — говорит Сарра таким тоном, что Давид приходит в ещё большее возбуждение и начинает говорить с удвоенной скоростью:

— Итак, при 12 пятёрках он получает золотую медаль. Но что получится, если у него окажется 11 пятёрок и одна четвёрка? Множим 11 на 5. Получаем 55 плюс 4 — 59. Делим на 12 — получаем, но это уж тебе не по силам: тут уж начинаются дроби! Одним словом, не хватает ¹/₁₂ до круглой пятёрки, стало быть он уже получает не золотую, а только серебряную медаль.

— Пускай это будет серебряная! — уступает Сарра со вздохом.

Отец переглядывается с дочерью.

— Видала ты когда-нибудь такую женщину? Не даёт слова сказать!.. Дальше. Допустим теперь, что он получил 7 пятёрок и пять четвёрок, в общей сложности - 55. Делим на 12. Выходит 4 и сколько? И ⁷/₁₂! Всё ещё ничего! Скверно будет, если он получит, наоборот, 5 пятёрок и 7 четвёрок. Иначе говоря: 25 плюс 28, всего - 53. Раздели на 12, получишь 4 и ⁵/₁₂, то есть на ¹/₁₂ меньше, чем 4¹/₂. Если твой Сёмка кончает гимназию с отметкой меньше 4¹/₂, то он уже получает кукиш, а не медаль. А если он не получает медали, то он вообще может сидеть дома и не рыпаться!

— Типун тебе на язык! — говорит жена в сердцах, а Давид Шапиро, плюнув, вскакивает с места и бежит обратно на службу, к своим гроссбухам.

Сарра подавлена. Не оттого, конечно, что Давид плюнул: давно известно, что он «Шапиро», а эти «Шапиро» все сумасшедшие! Нет, Сарру гнетёт другая мысль: а вдруг Сёмке действительно не хватит какой нибудь «двенадцатой»? Вздор! Она знать не хочет этих дурацких расчётов: ⁷/₁₂ , ¹³/₁₂! Сёмка должен окончить с медалью, и, с Божьей помощью, он её получит!

 

Глава 6

ВЕЗЁТ

 

В сущности, квартирант подвернулся как нельзя более кстати. Теперь особенно остро ощущалась нужда в репетиторе для Сёмки. Платить чрезвычайно трудно. Просто невозможно. Хотя Давид Шапиро служит в одном из крупнейших магазинов города, у людей, мнящих себя аристократами, ему всё же приходится корпеть над книгами с 8 часов утра до 9 часов вечера. А когда он попробовал заикнуться о повышении оклада, ему вежливо дали понять, что он — не единственный бухгалтер в городе, что есть много молодых людей с образованием и медалями, которые охотно пошли бы работать на тех же условиях...

Положение в семье спасают хозяйская деловитость Сарры Шапиро и свирепая экономия. И вот теперь счастливая судьба привела к ним этого парня.

— Бетти! — говорит Сарра дочери, которая всё время сидит над книгой, готовя уроки (она — гимназистка 7-го класса). — Бетти! Он ещё не приходил, этот шлим-мазл?

— Видишь, мама, опять я ловлю тебя на слове! А ты говоришь, что никогда не называла его «шлим-мазл».

— Что ты, милая, когда же я сказала «шлим-мазл»? — искренне удивляется мамаша.

— Мамочка, что с тобой делается? Да ведь вот только что...

— Ты, Бетти, со сна, что ли говоришь?

— Нет, мамочка, это ты со сна говоришь.

— Я не сплю. Бетти, ты скаждым днём становишься грубее!.. Разве можно так говорить с матерью?.. Ты меня только перебиваешь! Что я хотела сказать? Да! Может быть, ты бы узнала у него, не согласится ли он, вот этот «шлим»... ну студент этот... репетитовать с вами обоими? С тобой и Сёмкой?

— Не «репетитовать», мамочка, а репетировать!

— Ну, это не так важно! Я думаю, что лучшего репетитора вам и не нужно. Сёмка после первых же уроков с ним сразу так подтянулся, что получает одни пятерки. Если бы он согласился репетитовать с вами обоими...

— Ишь ты, мамочка! Ты собираешься, кажется, заключить слишком уж выгодную сделку!.. Ты забываешь, что он — нищий студент, живущий уроками... У него каждая минута рассчитана.

Сарра чувствует, что дочь права. Но, конечно, она ей этого не скажет.

— За весь мир ты готова заступиться, только не за свою собственную мать!.. Не велика беда, если какой-то студент потратит лишнюю минуту. Тебе-то что? Если бы он согласился, я бы за уроки давала ему квартиру и стол. Обедал бы он вместе с нами...

— Конечно, — говорит Бетти. — Мало того, что он из своей комнаты ежедневно слышит, как ты ссоришься с папой...

— Я ссорюсь с папой?

— А кто же, я? Кого папа вечно величает дурой, пробкой, дубиной?..

— Бетти, замолчи сию же минуту! И вообще молчи!

— Навсегда? — спрашивает Бетти. — Ты хочешь, чтобы я онемела или умерла?

— Что это за напасть на мою голову? — заламывает руки Сарра. — Я хочу, чтобы она умерла! Видали вы такую историю? Откуси себе язычок, доченька моя! Невозможно стало говорить! И слова не скажи!

В голосе Сарры звучат слезы.

Бетти сразу смягчается:

— Мамочка, ну чего же ты хочешь?

— Я уж ничего не хочу! Кончено!

Сарра сердится и не желает разговаривать. Но дочь начинает к ней ласкаться, как кошечка, и в конце концов обе начинают смеяться.

— Так ты поговоришь? — спрашивает Сарра.

— О чем?

— Как о чем? Ты уже забыла? Да со студентом же насчет репетитования. Мои условия: квартира и стол...

— Ладно, скажу! Но пусть он раньше сам как-нибудь покончит со своими делами в университете. Сегодня у него решающий день.

— Сегодня?

— Да.

Раздается звонок.

— О, легок на помине! — говорит Бетти, чуть покраснев, и со всех ног бежит к двери.

 

Глава 7

СУДНЫЙ ДЕНЬ В УНИВЕРСИТЕТЕ

 

Был последний день, который должен был решить судьбу евреев, поступающих в университет. Вакансий было очень мало, а претендентов больше ста. Среди них — десятка два медалистов, составляющих обособленную группу. Медалисты выглядели, точно рекруты, да и положение их было не лучше. Кто из них «годен», решал случай.

Наш герой, который, шутки ради, превратился из полноправного дворянина Григория Ивановича Попова в шкловского мещанина Гершку Мовшевича Рабиновича, постепенно входил во вкус «еврейского счастья». Ежедневно приходилось наведываться в канцелярию, встречать то же испитое, бледное лицо секретаря, скрывающего за подчеркнутой вежливостыо ненависть к евреям, и выслушивать стереотипное:

— Герш Мовшевич, господин Рабинович? К сожалению, при всем своем желании, все еще не могу вам сообщить ничего хорошего!

Рабинович, конечно, не мог чувствовать во всей полноте то, что испытывали его коллеги — настоящие евреи, блуждающие, как неприкаянные тени, по длинным коридорам с высокими окнами. Что-то говорят их перепуганные лица. Что-то выражает блуждающий взгляд их грустных еврейских глаз. Рабинович еще не понимал всего этого. Если бы он мог понять, он прочел бы почти на каждом еврейском лице глубокую трагедию. Трагедию человека, которого всю жизнь поджаривали на медленном огне нищеты, одиночества, нужды, расовой ненависти и всяческих унижений и оскорблений.

С двумя из этих «новобранцев» Рабинович успел познакомиться: Тумаркиным и Лапидусом.

С Тумаркиным Рабинович столкнулся несколько дней тому назад на университетском дворе. Тумаркин сразу привлёк внимание нашего героя своей жизнерадостностью, подвижностью и разговорчивостью. На его бледном лице постоянно блуждает улыбка. Глаза, хоть и подернутые флером печали, смеются. Черные блестящие волосы вьются, как у барашка. Прибавьте к этому нос с горбинкой, сутулые плечи, бумажную манишку, поблекший галстук, поношенный костюм, стоптанные башмаки и полинявшую шляпу — и перед вами окажется точный портрет этой трагикомической фигуры.

В первую минуту Рабинович принял Тумаркина за Иоську-папиросника, которого он знал в своем городе.

Увидев, что на него пристально глядят, кандидат подошел к Рабиновичу, протянул ему длинную руку и отрекомендовался:

— Тумаркин!

— Рабинович!

Услыхав фамилию своего нового знакомого, Тумаркин обрадовался и заговорил по-еврейски:

— Наш брат! Привет! Откуда вы? Сколько вы имеете? Сколько вам не хватает? И который вы в очереди?

— Извините! — сказал Рабинович. — Вы говорите на языке, которого я, к сожалению, не понимаю.

Тумаркин от неожиданности даже отскочил.

— Но ведь вы...

— Еврей? Ну, понятно! Если бы я не был евреем, что же я стал бы тут делать? Уж я бы давным-давно был там...

Рабинович указал рукой на лестницу, по которой шагали принятые счастливцы.

Пришлось сочинить историю о том, что учился он в русском городе, вдали от родительского дома, еврейского языка вообще не изучал, а что знал с детства — перезабыл.

Появившуюся при этом краску на лице Рабиновича Тумаркин истолковал как краску стыда.

Он стал утешать Рабиновича: нечего стыдиться! Куда только судьба не забрасывает евреев? И в конце концов, так ли уж это важно? Главное в том, что он еврей, а умеет ли он говорить по-еврейски или нет... Глупости! Тумаркин ясно представляет себе, как это могло случиться. Наверно, Рабинович родился в русском городе, воспитывался среди русских и, по-видимому, без роднтелей. Очевидно, что, кроме имени, Рабиновича вообще ничто не связывает с еврейством...

— И все-таки, — прибавил Тумаркин, — я ставлю вас гораздо выше тех, которые не могут устоять перед соблазном и уходят от угнетённых к угнетателям. О, этих я ненавижу! Вот, взгляните на того молодчика с тросточкой. Его фамилия — Лапидус. Это один из тех презренных трусов, которые удирают при первом намёке на опасность! Они готовы продавать свою совесть, своих братьев оптом и в розницу за чечевичную похлебку, ради карьеры... Тише! Он идет сюда, к вам, очевидно. Вы знакомы с ним? Я бы вам советовал с ним не сближаться... Потому что он не только ренегат, но, кажется, и от провокации не так уж далёк.

 

Глава 8

ЛАПИДУС

 

Тумаркин ушел, а на его месте перед Рабиновичем выросла фигура Лапидуса с тросточкой.

— Что у вас хорошего, Рабинович? Новостей нет? А вы знаете, я слышал, что с пятью двенадцатыми никто не пройдет... О чем с вами говорил этот фанатик?

— Какой фанатик?

— А вот этот черный кот?.. Видеть не могу этих сионистов!

— Что вы, собственно, имеете против сионистов? — спросил Рабинович, и сам порядком не знавший, что собою представляют «сионисты».

— Вы их не знаете? Вам неизвестно, что это заклятые шовинисты, не терпящие инакомыслящих?

Хотя знакомство между обоими молодыми людьми состоялось совсем недавно, да и то мимоходом, Лапидус по-приятельски ухватил Рабиновича за пуговицу и начал костить Тумаркина со всеми сионистами вкупе:

— Терпеть не могу этих ханжей! Заступники еврейского Господа Бога! Какое им дело до того, что несколько евреев приняли православие, чтобы не мотаться больше, как вот мы с вами? С какой стати, во имя чего мы страдаем? Я и вы? И? И доколе, собственно, мы будем болтаться, я и вы? И?

Вылощен, прилизан. Одет с иголочки. Голубые глазки. Приподнятые брови. Рыжая заостренная бородка. Белые зубки. Хорошо смазанный язычок... И это «И?», заменяющее вопросительное «А?». Вот весь Лапидус.

 

***

 

В это утро Лапидус вообще был скверно настроен и искал, на ком бы сорвать свою злобу. Он был рад, что подвернулся Тумаркин. Но, в сущности, Лапидус не был сердит на Тумаркина, ни даже на сионистов, которые ему ничего не сделали, — злоба его исходила из другого источника и имела, конечно, свои причины, Во-первых, почему у него нет медали? Во-вторых, почему его не принимают в университет? И, наконец, в-третьих, почему он должен креститься и не может этого сделать из-за своей матери? Его мать не вынесет такого удара, он в этом убежден. И... все же он вынужден будет это сделать! Лапидус чувствовал потребность излить перед кем-нибудь свою душу и наскочил на Рабиновича, который ему нравился тем, что он хоть и еврей, но не имеет еврейской повадки влезать в душу ближнего.

— Вам хорошо, Рабинович, у вас золотая медаль, и вы уверены, что вас примут в университет, а вот побывали бы вы в моей шкуре... У меня на иждивении старуха-мать и сестра. Обе они живут единственной надеждой на то, что я окончу университет и буду врачом. А пока приходится жить только заработком, который дают мне уроки в богатой русской семье, да и то по секрету от гимназии. Если там узнают об этом, все мое благополучие рухнет! Я не знаю, смог ли бы кто другой на моем месте, хотя бы тот же Тумаркин, долго выдержать и не принять христианства, и кто смеет упрекнуть его за это? Как вы думаете? И?

Рабинович и сам не знал, как он думает. Он глядел удивленными глазами на всех этих Лапидусов и Тумаркиных и никак не мог понять: чего они все так гоняются за золотой медалью и стремятся в университет? Да они ли одни? Ведь вот его квартирная хозяйка тоже бредит все той же медалыо. Неужели у них у всех нет других стремлений и чаяний? Рабинович вспоминает, что когда он еще был Поповым, у него о евреях было представление как о людях, мечтающих только о деньгаx...

Вдруг вся толпа кандидатов пришла в движение и потянулась в канцелярию. Пришел секретарь. Сегодня он должен сообщить всем евреям об их судьбе.

В тесную комнату канцелярии набилось больше ста человек. Рабинович оказался одним из последних в очереди, и секретарь с испитым лицом, опустивши глаза, спросил сухо:

— Фамилия?

— Рабинович!

Секретарь покопался в стопе бумаг и спросил подчеркнуто:

— Рабинович, Гершко Мовшевич? Вы хотите сейчас взять свои бумаги или получить их через полицию?

— То есть... как? — изумился Рабинович.

Секретарь сделал такое лицо, будто хотел сказать: «Чего от меня хотят эти несносные евреи?» — и с удвоенной любезностью объяснил Рабиновичу, что он может получить обратно свои бумаги, так как до его номера не дошло: прием евреев за покрытием процентной нормы закончен.

— Вы наконец поняли меня, господин Герш Мовшевич Рабинович?

Не получив ответа, секретарь обратился к следующему:

— Фамилия?

А Рабиновичу бросил мимоходом:

— Можете идти. Документы вам будут возвращены через полицию...

 

Глава 9

ТРИНАДЦАТЬ МЕДАЛИСТОВ

 

В первую минуту Рабинович почувствовал себя как-то странно... Он еще не успел разобраться в своих ощущениях. Выходя из канцелярии, он встретился со своими новыми знакомцами: сначала с вылощенным Лапидусом, а затем — с Тумаркиным.

— Ну? — остановил Рабиновича франт и заглянул в его глаза с усмешкой. — Что я вам говорил? И?.. Оч-чень нужно было восемь лет подряд добиваться медали! Не-ет! Я поступлю иначе! Я с ними посчитаюсь. Лопнут они, а в университет я все-таки попаду!.. И возможно, что благодаря мне примут еще одного еврея? Может быть, именно вас, Рабинович, Как вы думаете? И?

Видя, что Рабинович никак не может понять, каким образом он, благодаря своему коллеге, попадет в университет, Лапидус ухватил его за пуговицу и начал подробно излагать теорию процентной нормы. Суть этой «теории» сводилась к следующему. На каждых девять человек русских, поступающих в университет, приходится один еврей. Он, Лапидус, узнал, что есть еще поступающая группа из восьми русских. Если к ней прибавить девятого русского, то откроется вакансия для одного еврея...

Так вот Лапидус и намерен стать этим «девятым» с тем, чтобы Рабинович был десятым...

Комбинация эта до того понравилась самому изобретателю, что он от радости даже хлопнул себя по лбу, желая показать, что у него есть голова на плечах.

— Ловко, не правда ли? И? — спросил он Рабиновича, но не получил ответа, так как тот не расслышал ни одного слова из всей этой тирады. Его внимание было отвлечено Тумаркиным, стоявшим в другой группе и делавшим Рабиновичу знаки глазами.

Рабинович извинился перед Лапидусом и подошел к Тумаркину.

— Вот вам еще одна жертва! — сказал Тумаркин. — Тоже медалист! Прошу любить и жаловать! Горячий еврей, хоть и не понимающий ни одного слова по-еврейски, несмотря на свою фамилию — Рабинович!

— Феномен! — отозвался один из компании, юноша из Пинска, с умным, энергичным и угреватым лицом, в белом летнем костюме, который не подходил ни к лицу, ни к сезону. — Еврея по фамилии Рабинович, не знающего языка, можно, по-моему, показывать за деньги! Ибо где же вы видали среди ста тридцати миллионов русских хотя бы одного по фамилии, скажем, Попов, который не понимал бы по-русски? Разве глухонемого от рождения!..

Его остроумие, однако, было впустую, так как публике было не до шуток; мысли были заняты университетом.

Только один слушатель заметил шутку пинского парня. То был Рабинович. С чего это парню вздумалось приводить в пример именно фамилию Попова, а не Иванова или Сидорова?..

Однако долго раздумывать Рабиновичу не дали. Тумаркин предлагал устроить складчину, чтобы немедленно послать телеграмму министру народного просвещения.

— Сколько нас тут евреев? — спросил Тумаркин и стал считать: — Один, два, три, четыре... тринадцать! Тринадцать медалистов!

— Тринадцать! — подхватил пинский парень. — Чертова дюжина! Не иначе как придется одному из нас перейти в христианство...

Но и эта фраза прошла незамеченной. Никто не подарил остряка даже улыбкой.

Телеграмма, конечно, недурная идея, но она, к сожалению, имеет и обратную сторону: телеграммы эти, видите ли, кусаются. А большая часть этой компании подчас ломает себе голову над решением вопроса: чем заплатить за стакан чая в кофейне?..

— Сколько должна стоить телеграмма? По скольку на брата? — раздался чей-то тревожный вопрос.

— Стоимость телеграммы я беру на свой счет! — заявил Рабинович и покраснел, так как двенадцать пар глаз уставились на него, как на чудище заморское. А парень из Пинска не выдержал и заговорил:

— Послушайте, вы, собственно, из каких Рабиновичей будете? И кем вам приходится Лев Бродский?..[6] Может быть, вы знаете, какие акции выгоднее всего приобрести и в каком банке надежнее всего открыть текущий счет?..

— Ну ладно! Дело не в том, сколько телеграмма будет стоить и кто платить будет! — сказал Тумаркин. — Все будут платить! А за неимущих внесут товарищи. Гораздо важнее где-нибудь собраться и составить текст телеграммы. Я предлагаю пойти в вегетарианку! Как вы на это смотрите?

— Есть! В вегетарианку! — ответила компания, и все тринадцать медалистов двинулись в вегетарианскую столовую.

Пообедав в столовой и убедившись из поданного счета, что идея вегетарианства — великая вещь не только по существу, но и по целому ряду «побочных» обстоятельств, наши тринадцать медалистов составили достаточно убедительную телеграмму министру и, наговорившись вдосталь, разбрелись по домам.

 

Глава 10

ВЕСЕЛАЯ БЕСЕДА

 

Хотя медалисты наши в вегетарианской столовой пили за обедом одну только воду, Рабинович вернулся домой в каком-то особенно повышенном настроении. Он чувствовал, что у него голова идет кругом: за последние дни он наслушался и насмотрелся такиx диковин, что не успел еще разобраться во всем. В данную минуту для него было отчетливо ясно одно: он — не студент и получит свои документы обратно через полицию... Так. Что же будет дальше?

Этот сакраментальный вопрос, который прочим кандидатам-евреям буравил голову, у Рабиновича вызывал только любопытство. Интересно было знать: что же будет дальше? И чем вообще кончится вся эта комедия, в силу которой его принимают за еврея и верят, что он, Гриша Попов, — вовсе не Гриша Попов, а Гершко Рабинович?.. Ха-ха! Он сам не ожидал, что сумеет так хорошо играть эту своеобразную роль!

Довольный собой, он позвонил у дверей своей квартиры, втайне мечтая о том, что дверь откроет Бетти, смуглая девушка с прекрасными карими глазами и ямочками на матовых щеках... Мало того, он даже совсем по-мальчишески загадал: если откроет Бетти, то, значит, она его любит. А если откроет другой?..

Он не успел закончить свою мысль, как дверь распахнулась и перед ним появилась Бетти... «Неужели она меня любит?» — спросил себя Рабинович.

И тут же ответил самоуверенно: «Да, любит! Так же, как и я люблю ее!»

Увидев его радостное лицо и блестящие глаза, Бетти решила, что он уже принят в студенты, и даже попыталась представить себе его в нарядной студенческой форме...

— Как дела? — спросила Бетти, заглядывая в его счастливые глаза.

— Прекрасны! Замечательны! — отвечал Рабинович, не отрывая глаз от лица Бетти и думая все время о счастливой примете, сбывшейся только что у дверей.

— Стало быть, можно вас поздравить? — спросила Бетти, протягивая ему руку.

— С чем, собственно? — ответил вопросом Рабинович, пожимая ее руку.

— С поступлением в университет, разумеется!

Не желая выпускать руку девушки, Рабинович медлил с ответом, но в конце концов рассказал о положении в университете...

— То есть как же это? — воскликнула Бетти, всплеснув руками так сильно, что мать, почуя недоброе, выбежала из кухни ни жива ни мертва.

— В чем дело? Что случилось? — спросила она, глядя на обоих испуганными глазами.

— Ничего не случилось! — постаралась успокоить ее Бетти. — Представь себе, мама, его не приняли в университет.

— Ох ты, горе мое! — воскликнула Сарра по-еврейски. — Что же теперь будет?

Три тревожные мысли пробежали в голове Сарры: 1) что он будет делать без правожительства? 2) что будет с комнатой, если квартирант уедет? и 3) что она будет делать без репетитора?

— Горе мне, горе! Вот шлим-мазл!.. — ломала руки хозяйка, оплакивая своего квартиранта, точно любящая мать.

А «виновник торжества», хоть и не понимал ни одного слова из всех этих еврейских причитаний, все же видел по расстроенному лицу Сарры Шапиро, что она оплакивает его.

Тронутый вниманием, он взял ее обе руки и сказал сердечно:

— Успокойтесь, матушка, успокойтесь!..

Но Сара Шапиро не могла успокоиться и, обращаясь к дочери, продолжала:

— Да что там «матушка», какая там «матушка»? Спроси-ка ты его лучше, что он будет делать без правожительства?

Из всей этой фразы Рабинович понял только слово «правожительство».

— Правожительство, матушка, ерунда! — сказал он, покровительственно поглаживая ее по плечу. Этот жест рассмешил всех троих.

— Как тебе нравится этот тип? — обратилась снова Сарра к дочери по-еврейски. — А ты еще сердишься, когда я называю его «шлим-мазл»...

— Что это значит «шлимазать»? — спросил квартирант, полагая, очевидно, что это слово имеет отношение к праву жительства.

Слово «шлимазать» вызвало веселый смех у обеих женщин, а Рабинович, любовавшийся жемчужными зубками Бетти, решил показать, что он хоть и не говорит по-еврейски, однако прекрасно понимает:

— Если речь идет о том, чтобы «мазать», так мы будем «мазать»! — сказал он, сделав выразительный жест рукой.

Взрыв хохота был ответом на догадку Рабиновича. Глядя на смеющихся мать и дочь, он рассмеялся и сам.

— Что это за смех на вас напал? — спросил влетевший, как всегда, неожиданно Давид Шапиро. — Что это у вас так весело? Его уже можно поздравить? — прибавил он, указывая на квартиранта...

«Поздравление» снова рассмешило всех. Смеялись сочно, со вкусом, а Давид глядел на них, как на сумасшедших, и даже не улыбался.

В кратких словах Бетти передала отцу всю историю. Он схватился за голову и никак не мог поверить.

— Как? Медалист?!..

Потом Давид обратился к жене:

— Вот видишь? А ты вечно говоришь: «Медаль, медаль!» Вот тебе и медаль.

И, не слушая ответа Сарры, Давид Шапиро почесал у себя за ухом, наморщил лоб и проговорил про себя:

— Ай, Давид! Держись, милый! Кажется, ты навязал себе хорошую историю!..

 

Глава 11

НАУКА О «ПРАВОЖИТЕЛЬСТВЕ»

 

О Давиде Шапиро можно сказать, что в вопросах «правожительства» он был признанным специалистом. И потому, конечно, не кто другой, как он, взялся «устроить» Рабиновича, но так «устроить», что комар носу не подточит.

— Парню, имеющему аттестат зрелости, да еще с медалью вдобавок, — рассуждал Шапиро, когда документы квартиранта были доставлены из полиции, — такому парню нечего горевать о правожительстве! Глупости! Где это сказано, что он должен непременно быть доктором? А если он будет зубным врачом (дантистом), что ему сделается? Хватит с него и этого!

И Шапиро отправился вместе с Рабиновичем в зубоврачебную школу, потолковал с кем следует и в мгновение ока записал его в дантисты.

Конечно, это так только говорится: в «мгновение ока». В сущности, пришлось-таки поработать. Одних бумаг и справок хватило бы на десятерых. Но Давида Шапиро не запугаешь формальностями. Он в этих делах, как уверяет, собаку съел. Сколько он сам натерпелся, пока устроил себе правожительство — на правах родителя обучающегося в гимназии Сёмки!..

И кто может поручиться, что теперь он вне опасности? Кто может гарантировать, что сегодня же ночью его не подымут с постели и не предложат: «а фур-фур на Бердичев»? Сколько таких случаев бывало в Москве и других городах!..

Рабинович выслушивает бесчисленные рассказы о злоключениях своего квартирохозяина и думает: «Что за удивительный народ? Его гонят, преследуют, как собак, и он все это терпит — без единого слова протеста. Тут кричать нужно! На весь мир кричать, чтоб земля содрогнулась! А они молчат! Странный народ...» Шапиро продолжает свои россказни, пускается в философию, приводит сентенции из талмуда, а Рабинович слушает одним ухом: он занят своими мыслями. Да и, кроме того, напротив, якобы погруженная в книжку, сидит Бетти, от которой он глаз оторвать не может. А Бетти все время чувствует на себе взгляд Рабиновича и прекрасно знает, что он думает только о ней... Она волнуется. Сегодня утром он бросил ей на ходу: «Бетти, я должен вам кое-что сказать...» Он ничего не успел сказать, так как в этот именно момент прибежал Сёмка из гимназии с радостной вестью: он получил две пятерки! Но Бетти достаточно сказанного, чтобы загореться как маков цвет и понять, что Рабинович любит, любит её...

И не только Бетти, но и мать, Сарра Шапиро, стала квартиранту ближе и дороже после сегодняшнего разговора: улучив минутку, когда Бетти не было дома, Сарра заявила Рабиновичу, что имеет к нему дело.

— Именно?

— Видите ли, — начала хозяйка, — я хотела бы, чтобы вы репетитовали (не было Бетти дома, и некому было поправить мамашу) с моей дочерью так же, как вы занимаетесь с Сёмкой. Платить я вам не могу, но обед и ужин я могу вам предложить...

Рабиновичу пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не расцеловать Сарру Шапиро.

Заниматься с Бетти! Обедать с нею за одним столом!.. Нет, на белом свете не много таких хозяек! И вообще к черту всех хозяек! Куда им до Сарры Шапиро!

Сжав руку хозяйки, Рабинович благодарил ее горячо за предложение и уверял, что он принимает его оxотно. С удовольствием! С наслаждением!

— Но только... с одним условием! — заявила деловито хозяйка.

У Рабиновича сердце упало.

— Например?

— Чай и сахар — ваши!

Камень свалился с души юноши.

— Ну, конечно, мои! Ясно — мои.

В это время вошла Бетти и, поняв, что «сделка» состоялась, обратилась к мамаше по-еврейски:

— Не могла потерпеть, пока я сама предложу? А Рабиновичу, зардевшись, сказала с улыбкой:

— Когда речь идет об обучении детей, моя мамаша становится ужасно деловитой.

«О, милая, милая Бетти! — подумал Рабинович, пронизывая ее взглядом. —Только такая прелесть, как Бетти, может иметь такую мать, и только такая мать, как вот эта Сарра Шапиро, может иметь такую дочь!»

 

Глава 12

ЮДИФЬ

 

Возможно, что, объявив Давида Шапиро специалистом по части «правожительства», мы несколько поторопились.

Спустя несколько дней после поселения квартиранта Рабиновича в доме Шапиро разразилась катастрофа, обычная, впрочем, в этом университетском городе.

Было далеко за полночь, когда мирную тишину квартиры просверлил оглушительный трезвон... Другой человек на месте Шапиро, несомненно, скатился бы с кровати либо выскочил в окно. Но Шапиро — человек бывалый. Он знает, что звонки такого рода раздаются только в случае пожара либо еще облавы на евреев, которая на полицейском языке называется мягко «ревизией непрописанных».

Независимо от названия звонок трещит до тех пор, пока не откроют дверей. Потом в комнату вваливается орава приставов, надзирателей и городовых, и вам велят предъявить документы. Проверяют документы, опрашивают и пересчитывают жильцов и, если все в порядке, вас оставляют в покое.

Но если бумаги «хромают» или у вас находят «контрабандный товар», сиречь душу иудейского вероисповедания без правожительства... тогда вас просят привести в порядок ваш туалет и пожаловать в участок, где, как известно, «всё разберут». Там начертают на вашем паспорте красным по белому: «На выезд в 24 часа»... Это — наилучший исход. Но бывает и так, что тот же участок предоставляет вам возможность в сопровождении «почетного караула» съездить на родину, где живут ваши тетки, дядья и прочие родственники, с которыми вы, кстати сказать, давненько не видались! Давид Шапиро, как человек опытный, знакомый с визитами такого рода, решил, что особенно церемониться нечего, и, накинув кургузый пиджачок непосредственно на нижнее белье, сунул босые ноги в ночные туфли и стал зажигать спички, которые, как водится в таких случаях, ни за что не хотели загораться.

— Чего ты спешишь? — спросила Сарра, вырывая у него спички из рук. —Некогда ему, «курьерский поезд»! Черт их не возьмет, если они подождут несколько минут за дверьми!

Сарра зажгла ночник, и Давид побежал к дверям. Через несколько минут в доме Шапиро было весело, светло и очень оживленно.

— Сколько тут вас? — спросил высокий, широкоплечий чиновник с толстыми, чувственными губами, сопровождая свой вопрос сладким зевком невыспавшегося здорового человека.

— Нас трое! — ответил Давид Шапиро.

Полез в боковой карман и, вытащив оттуда паспорт с прочими документами, предъявил их чиновнику. И хотя у нашего героя зубы лязгали, как в лихорадке, он подал бумаги с изысканным поклоном, галантно шаркнув голой ногой в ночной туфле.

— Ты говоришь, трое? — переспросил чиновник, разглядывая Сарру Шапиро, тщетно кутавшуюся в одеяло, не закрывавшее круглых, еще свежих плеч и босых ног.

Сарра вдруг поняла, что Давид говорит что-то несуразное, и в испуге обратилась к нему по-еврейски:

— Давид, Бог с тобой! Какие трое? Ты забыл, что нас пять человек?

Давид протер глаза, точно он услыхал ошеломляющую новость:

— Пятеро? Каким образом у тебя получается пять человек?

— Математик! — говорит Сарра. — Я и ты — двое, Бетти и Сёмка — четверо...

Давид ударил себя по лбу, плюнул и сказал полицейскому:

— Я забыл! Нас не трое, а четверо!..

— Не четверо, а пятеро! — поправила Сарра.

— Почему пять? Из какого расчета?

— Квартиранта ты забыл? Или хочешь накликать беду на свою голову?..

— Тьфу! — снова отплюнулся Давид. — Я совсем запутался: нас не трое и не четверо, а пятеро!

— Тэ-экс! — протянул чиновник, не отрывая глаз от черных волос Сарры, разметавшихся по белым плечам. — Пятеро, говоришь? А может, шестеро, семеро? Сейчас увидим!

Чиновник мигнул своим помощникам, и те взялись за работу. Кровати и шкафы, столы и стулья были осмотрены по нескольку раз. С Сёмки стянули одеяло и поднесли к самому его носу электрический фонарик. То же должно было быть проделано с Бетти, но та проснулась вовремя, соскочила с кровати и завернулась наспех в простыню. В таком виде она предстала перед чиновником с чувственными губами, переводившим глаза с дочери на мать и соображавшим, которую из них он предпочел бы...

«Черт их знает, которая из них лучше! — думал он про себя. — Обе хороши, но молоденькая соблазнительне!.. Венера!.. Юнона!.. Афродита!» — подбирал он знакомые ему из романов подходящие для Бетти имена.

И только одно имя, наиболее подходившее этой прелестной девушке с горящими от скорби глазами, он никак не мог вспомнить.

Имя это было — Юдифь!

 

Глава 13

РУКИ ПРОЧЬ!

 

Если бы наш Рабинович был настоящим «Рабиновичем», а не Поповым, он, конечно, имея медаль и не попав в университет, не спал бы так крепко, как спал он в эту ночь... Он не только не слыхал звонков, шума и голосов, но не слыхал даже, как хозяин, тормоша одеяло, кричал у него над ухом:

— Рабинович! Рабинович! Рабинович!!! Вставайте! Полиция!!

— Какого черта «Рабинович»? Откуда тут взялся Рабинович? — пробормотал спросонья квартирант, протирая глаза. — В чем дело? Что случилось?

— Полиция здесь, ревизия! Облава! То есть ревизия!

— Какого черта полиция, какая ревизия? Кому это нужно? Гоните их в шею!..

— Господь с вами, Рабинович! Что вы говорите? Правожительство...

Последнее слово, очевидно, подействовало.

— Правожительство? Ага! Знаю! Где же оно?

— Что?

— Да правожительство, черт его возьми совсем!

— Тьфу, пропасть! — разозлился Давид Шапиро. — Если бы вы не были евреем, я подумал бы, что вы пьяны! Я вам говорю, что здесь полиция, идет ревизия, спрашивают о вашем правожительстве, а вы говорите: «Где оно?»

Кое-как разобрав, в чем дело, и увидев в дверях физиономию надзирателя, Рабинович с трудом поднялся и, непрерывно чертыхаясь, вошел в общую комнату, где и застал вышеописанную картину: хозяйку, завернутую в одеяло, Бетти, закутанную в простыню, и против них чиновника с чувственными губами. В первую минуту он не мог сообразить, при чем тут обе полунагие женщины и этот тип, глядящий на них такими глазами. Рабиновича мгновенно зажгла ненависть к этому чиновнику.

— Сколько тебе лет? — спросил чиновник Бетти.

— Восемнадцать! — ответила за нее мать. Но чиновник оборвал ее:

— Не тебя спрашивают!

— Восемнадцать, — повторила Бетти. — А ты не врешь, душенька? — спросил он с отвратительной усмешкой на плотоядных губах и потянулся, чтобы немного приоткрыть простыню, облегавшую фигуру Бетти.

Но в это время между ними выросла фигура квартиранта и раздался его громовой выкрик:

— Руки прочь!..

Чиновник был ошеломлен.

Никогда еще за долгое время своей практики ему не приходилось сталкиваться с таким проявлением еврейской наглости.

С минуту стоял он неподвижно, не находя слов. Затем, отдышавшись, спросил:

— А ты... кто такой?

— Что за «ты»? Прошу не «тыкать»!

У чиновника даже руки опустились.

С кривой усмешкой он приказал своим помощникам:

— Взять!

— Нечего «брать»! Я сам иду, — сказал Рабинович и в сопровождении городовых пошел в свою комнату одеваться.

Чиновник, только что млевший в присутствии двух полунагих женщин, и особенно младшей, теперь задыхался от злобы. Нахальный «жидовский» мальчишка грубо прервал его прекрасные иллюзии...

«А? — думал он. — Венера... Юнона... Афродита... Ап-петитная жидовочка! Нечего сказать! Жаль! Вместо этого парня я предпочел бы «взять» эту... Венеру с еврейской улицы...»

Ночь была на исходе. Чиновник торопил своих помощников. Но Рабинович одевался очень спокойно и с нарочитой медлительностью.

Давид Шапиро пробовал было заступиться за своего квартиранта. Клялся, что у него наизаконнейшее правожительство, только документ сейчас находится в зубоврачебной школе. Но чиновник, отстранив Давида жестом, обратился к тем, что помогали Рабиновичу одеваться:

— Какого черта вы там возитесь? Не оглянешься, как светать начнет. А на этой улице еще достаточно контрабанды у «сынов Израиля»! Живо! Шевелись! Готово? Марш!..

 

Глава 14

БЕССОННАЯ НОЧЬ

 

В эту тревожную ночь в доме Шапиро никто, конечно, спать уж не мог.

Давид Шапиро с женой вырабатывали план действий.

— Завтра, чуть свет, бегу к полицмейстеру!

— К полицмейстеру? — перебивает Сарра. — Чего это ты полетишь к полицмейстеру? Курьерский поезд! Раньше нужно в зубоврачебную школу, а потом уж...

— Ну, спасибо, что надоумила! Без тебя я, конечно, не догадался бы! Когда речь идет о правожительстве, ты могла бы на меня положиться!

— Ты думаешь? Если ты уж такой специалист, почему ты не позаботился, чтоб бумаги были у него в кармане?

— Ну что говорить с дурой? Я тебе, кажется, семьдесят семь раз повторял, что он — мальчишка и мальчишка! Сколько я ему толкую, что еврей без правожительства — то же, что человек без воздуха, ему как с гуся вода! В одно ухо влетело, в другое вылетело. Странный тип этот Рабинович! Очень нужно было ему набрасываться на чиновника и кричать так, что я чуть не умер со страху. У него какие-то совсем не еврейские замашки! Ничего не боится: ни полиции, ни черта, ни лешего!

Тут в разговор вмешивается Бетти. Возмущенная последней тирадой, она отчитывает своего папашу: можно ли ставить в вину человеку то, что является его достоинством...

За отца заступается мать и тоже получает надлежащую отповедь от дочери.

Так за разговором проходит вся ночь.

Даже Сёмка никак не может заснуть. Самый факт ареста его учителя Сёмка объясняет себе довольно легко: очевидно, документы Рабиновича не в порядке... Такие вещи мальчику не внове. Но беда в том, — и Сёмка это прекрасно знает, — что своими пятерками он обязан главным образом репетитору! Без него Сёмке вряд ли удастся так часто приносить домой блестящие отметки, а стало быть, и получать от своего папаши двугривенные, которые он тратит на кинематограф.

Кроме всего, ему Рабиновича жаль: а вдруг его вышлют по этапу! С кем тогда Сёмка будет заниматься? С Бетти? Она вспыльчива, как спичка! С Рабиновичем заниматься — сплошное удовольствие.

Сёмка любит его! И учитель любит своего ученика. Он вообще всех их любит: его, маму, Бетти, Бетти больше всех! Он это знает наверно. Учитель не перестает пожирать глазами Бетти. И почему он опускает глаза и краснеет, когда мама перехватывает его взгляд, устремленный на Бетти?..

И сестра его тоже здорово любит! Сёмка видит, как под взглядом учителя она краснеет. Жаль будет, если сестра останется без учителя... Но неужели он не вернется? Сёмка вслушивается в слова Бетти.

— Не могу больше слушать! — говорит она родителям. Лопнуть можно! Чего вы хотите? Чтобы он позволил себя третировать, как вы? Ползать перед ними на четвереньках, как вы? Его не станут «тыкать», как вас? Будьте уверены!

— Ах, какое счастье! — восклицает с иронией мать. — Что ты скажешь про такое счастье! Ему не скажут «ты»! Ну так ему скажут «вы»: будь-те любезны и убирай-тесь подобру-поздорову обратно в Шклов!..

— Ну, положим, это ты уж рассуждаешь по-бабьи! — перебивает отец. — Назад в Шклов его не пошлют. Положись на меня... Закон — это закон! Зубоврачебная школа ничем не хуже университета! Пусть только день настанет, и я полечу к полицмейстеру...

— Опять он уж летит к полицмейстеру! — вставляет мать. — В зубоврачебную надо!

— Ну, ясно! Его освободят немедленно.

— Дай Бог! — говорит Сарра со вздохом.

Сёмка успокаивается и через минуту уже крепко спит.

 

Глава 15

В ЗАТОЧЕНИИ

           

Если глубокой ночью стащить человека с кровати, заставить его, полусонного, пройти несколько улиц в сопровождении «почетного караула», исполняющего свои обязанности с похвальной энергией, подгоняя свою жертву пинками; если заставить его месить ногами осеннюю грязь и при этом совершенно не стесняться в выражениях; если конечным пунктом путешествия окажется помещение, в котором топор в воздухе виснет от головокружительных запахов и «интимных» разговоров; и если его поместят в компанию воров, бандитов, проституток низшего сорта и прочего сброда, — то можно сказать с уверенностью, что человек, попавший в этакий переплет, потеряет всю свою самонадеянность, горделивое сознание своей силы и задумается о вещах, меньше всего приходивших до того в голову...

Как ни крепился наш герой, молодецки шагавший в ногу с «обходом», все же, когда его водворили на место, он с первой же минуты должен был сознаться, что читать о чужих мытарствах несравненно легче, нежели испытывать их на самом себе, и что быть евреем — одно из наиболее сомнительных удовольствий...

Переживаний и вынесенных за одну ночь впечатлений хватило бы Рабиновичу с лихвой на целый год жизни...

Ежеминутно раскрывалась дверь, и помещение проглатывало все новые и новые «транспорты» людей; в большинстве евреев, оборванных, забитых, несчастныx...

Особенно поразило нашего арестанта, что «старожилы», завсегдатаи полицейского участка, встречали евреев с особенной радостью, с забористым словечком и приветствием, вроде: «жидовская морда», «собака неверная», «пся крев», в зависимости от национальности приветствующего. Еще больше поражало спокойствие, с которым новоприбывшие принимали все эти лестные знаки внимания. Когда одному из несчастных пленников, тащившему за плечами мешок, который был втрое больше его самого, какой-то широкоплечий оборванец сделал довольно прозрачный «намек» — кулаком под ребра, обладатель мешка, еле устоявший на ногах, заглянул хулигану в лицо с таким видом, будто хотел выяснить, «что, собственно, он этим хочет сказать?»

А остальные евреи, вопреки ожиданиям, набросились на потерпевшего и, насколько Рабинович мог понять, упрекали своего собрата в том, что он суется со своим мешком куда не следует...

«Почему за него не заступились? — подумал Рабинович. — Куда девалась пресловутая еврейская солидарность, знаменитый «кагал», о котором столько кричат «Новое время» и другие так называемые «правые» газеты? Да и вообще, что это за народ такой, который в невыносимых условиях существования ест, пьет, спит, торгует, учится, посещает театры и концерты, танцует и веселится? И откуда берется эта всеобщая к ним вражда? Не может же она быть беспричинной! Нет, здесь что-то есть. Очевидно, в них есть нечто... нечто отталкивающее...»

Дверь снова распахнулась, и в помещение ввалилась новая группа, состоящая опять-таки в большинстве из евреев. Все они говорили одновременно и до того громко, что какой-то пересмешник, ко всеобщему удовольствию, стал их передразнивать: «гер-гер-гер»...

Это заставило группу понизить тон... Но шутнику это не понравилось, и он налетел на них с претензией: почему они шепчутся, секретничают, шаxермаxерствуют...

— Недаром их бьют! — раздался чей-то голос из угла.

— Бить мало! — подхватил второй голос, принадлежавший, судя по манере говорить, интеллигенту. — Мало бить! У этих типов надо все имущество экспроприировать, а самих вырезать, как собак!

Рабинович даже привстал с места, чтобы разглядеть энергичного «интеллигента». Но в это время он встретился с парой глаз, показавшихся ему знакомыми: глаза узнали его.

 

Глава 16

ВСТРЕЧА

              

Знакомые глаза принадлежали тому самому пинскому юноше с угреватым лицом, который в числе тринадцати злополучных медалистов подписал телеграмму министру просвещения.

— Шолом алейxем![7] — приветствовал он нараспев Рабиновича, но тут же, спохватившись, продолжал по-русски: — Ба! Я и забыл, что вы феномен, владеющий всеми языками, кроме своего родного! Что же, неужели и это не дает правожительства, коллега Рабинович?

— Вы еще не утратили способности шутить? Как вы попали сюда?

— Как попал? Ха-ха! По той же «протекции», что и вы! Ночь облав! Плевать я, впрочем, на них хотел. Что они мне сделают? Напишут на выезд? Эка важность! Поеду в Пинск! Хотя, чтобы у них так был нос на лице, как у меня есть теперь деньги на дорогу. Вот о своей сестре я действительно беспокоюсь: меня у нее накрыли, и теперь она может лишиться правожительства. Ее муж — ремесленник, переплетчик... Ну, а вас где сцапали?

— Меня? Но чего же мы стоим? Присядьте! — сказал Рабинович, но тут же убедился в том, что уступленное ему раньше место уже занято. Сосед по скамейке, узнавший из разговоров, что край скамейки занимал человек по фамилии Рабинович, немедленно разлегся во всю длину и завёл разговор на тему о евреях с подсевшей к нему девицей, от которой несло сивухой и йодоформом.

— Прямо-таки проходу нет от них!

— Погибели на них нет! — сочувственно отозвалась благоухающая «жрица любви», разглядывая свои элегантные ботинки.

— Сущие микробы! — подхватил «интеллигент». — Особенность микробов, видите ли, состоит в том, что чем больше с ними возятся, тем обильнее они размножаются! Почитайте газету «Знамя»[8] и вы узнаете, что это за племя!..

Интеллигент пустился в рассуждения, а аудитория стала внимательно прислушиваться, вставляя изредка крепкое словцо или длинное ругательство, вызывавшее общее одобрение.

— Стоит ли прислушиваться к собачьему лаю? — сказал Рабиновичу пинский парень и, оттащив своего собеседника в угол, стал его расспрашивать о житье-бытье, о зубоврачебной школе и судьбе посланной министру телеграммы.

— Об этом надо Тумаркина спросить, — сказал Рабинович и в свою очередь спросил товарища о его видах на будущее.

— А, не спрашивайте лучше! — отмахнулся пинчук с усмешкой. — Все мои планы разрушены! У меня, понимаете, вертятся в башке всякие идеи о медицинских изысканиях и открытиях. Хотелось мне в химию удариться! Тянет, понимаете, в лабораторию! С тех пор как Эрлих обнародовал знаменитый препарат, я не могу успокоиться. Сверлит, понимаете, голову мысль, что тем же путем можно лечить не только сифилис, но и рак, туберкулез и прочие несчастья! Да здравствует Эрлих! А знаете ли вы, между прочим, что он «нашенский»?

— Кто? — спрашивает Рабинович, разглядывая выпуклый лоб своего коллеги.

— Кто? — переспрашивает пинчук с досадой. — Профессор Эрлих.

— Что означает «нашенский»?

— Это значит, что он тоже не имеет права жительства, так же как вы, я и все мы! Ха-ха! И если бы вздумал пожаловать сюда, он бы наравне с нами сидел в этом злачном месте и слушал бы лекцию «о микробаx»... Хорошо, что он в Германии! Хотя, будьте спокойны, он и там чувствует, что значит быть евреем...

— Неужто?

— Подумаешь! А что за радость там? Да что вы, милый, газет не читаете? Не интересуетесь? Не еврей вы, что ли?

— Нет! — брякнул Рабинович и тотчас спохватился: — То есть, конечно, я еврей, но в последнее время мало читаю... Что же о нем пишут?..

— Что пишут? Ужасное! В первое время его вообще никто признавать не хотел: какой-то франкфуртский профессоришка. Теперь, положим, уже знают, кто он такой! И все же, когда он попытался пройти в Берлинский университет, хотел получить там кафедру, лабораторию и студентов, ему без всякой церемонии отказали.

— Почему?

Пинский парень расхохотался:

— Почему? Потому что «потому» кончается на «у»! Не слышите, что ли: «микробы», «паразиты», «эксплуататоры»... Ха-ха-ха!..

 

***

 

Разговоры с товарищем вернули Рабиновича к прежним мыслям. Задача не разрешена. Вопрос остается в силе: откуда берется эта непонятная вражда к евреям?

И Рабинович вспомнил, что в свое время, когда он еще не был «Рабиновичем», он все эти россказни об «эксплуататорах», «микробах» и «паразитах» много раз слыхал и читал в газетах определенного типа, однако все это проходило мимо его внимания, как-то не задевало. Но сейчас, когда он находится среди евреев и вынужден жить одной с ними жизнью, он, конечно, добьется истины! Эта мысль так захватила «пленника», что он забыл, где находится, и не заметил, как промелькнула ночь.

Утром на оживленном и свежем лице его не осталось никаких следов так неожиданно проведенной ночи, и, когда его вызвали наверх, он готов был учинить скандал полицейскому приставу.

Однако энергия Рабиновича осталась неиспользованной, так как ему объявили, что только что от полицмейстера сообщили, что документы Рабиновича в порядке и он свободен.

«Шапиро постарался!» — мелькнуло в голове Рабиновича, и тут же по ассоциации вспомнилась Бетти. И странная, неизведанная теплота и нежность хлынули к сердцу.

«Неужели это серьезно? — подумал Рабикович, усаживаясь в извозчичью пролетку. — Что же будет, что будет?»

Вопрос этот, в сущности, уже несколько дней не давал ему покоя. В конце концов придется ведь открыть секрет, рассказать, кто он. Как он ей скажет об этом?.. И что будет потом?

Мысли вихрем кружились в голове Рабиновича, катившего в оглушительно дребезжавшей пролетке по ухабистой мостовой. Но все вопросы улетучились, как только на резкий его звонок в дверях показалась Бетти. Она не бросилась ему на шею, только встретила его чуть теплее обычного. Но глаза ее сказали ему много больше.

Рабинович вошел в дом Шапиро, точно под родной кров. В доме стало весело. Накрыли к столу, и все наперебой стали рассказывать, как каждый из них провёл остаток ночи. А Давид Шапиро пустился в повествование о том, как он, еле дождавшись утра, побежал в зубоврачебную школу, а оттуда к полицмейстеру...

— Сейчас же он пошел! — перебила жена. — Я ему, может быть, десять раз подряд повторяла, что сначала необходимо идти в школу, а потом уже к полицмейстеру!

— Что ты скажешь про нее? — обратился Шапиро к дочери. — Она говорит, что она сказала...

— Ну ладно! Кто бы ни сказал, — оборвала Бетти и обратилась к квартиранту: — Расскажите-ка лучше вы, что было утром, когда вас вызвали?

Задребезжал звонок.

— Кто там?

Сёмка вернулся из гимназии. Раскрасневшийся, запыхавшийся, с сумкой за плечами, прямо с порога — на шею учителю.

Учитель с учеником крепко расцеловались.

 

Глава 17

ПОСЛЕ ОБЛАВЫ

 

Ночь, проведенная Рабиновичем в полицейском участке, все же не прошла для него даром: он прихворнул. Еще с утра жаловался на головную боль, его слегка знобило, а к вечеру он лежал в своей кровати, укрытый поверх одеяла периной, и обливался потом. Перина была хозяйская, да и самый процесс потения был делом рук сердобольной Сарры Шапиро. Она напоила его чаем с малиной, основательно укрыла и приготовила уксус со спиртом, которым Давиду Шапиро надлежало натереть квартиранта.

Сарра Шапиро хотела послать Бетти за врачом, но Рабинович заупрямился: не надо!

— Что вам помешает, если доктор вас посмотрит?..

— Не нужно!

— Знакомый доктор, свой человек.

— Не надо!

— Да и берет он недорого... сколько дадут.

— Не надо!

— Вот сумасшедший упрямец, — сказала Сарра дочери по-еврейски и обратилась к квартиранту по-русски: — Скажите, пожалуйста, все ли Рабиновичи таковы или только вы так отличаетесь?

— Все таковы!

— Не лучше, чем Шапиро?

— Еще хуже!

— Ну, если так, вас есть с чем поздравить!

Рабинович ничего не ответил, переглянулся с Бетти, и оба так весело рассмеялись, что, глядя на них, не выдержала и Сарра. Затем она засучила рукава и отправилась на кухню готовить куриный бульон для больного.

— Ну ладно, доктора вы не хотите, но бульон-то вы не откажетесь скушать? Черт знает, откуда берутся такие сумасшедшие на свете!..

Молодые люди остались одни. После вчерашней истории они чувствовали себя как-то особенно хорошо и смеялись без всякой видимой причины, просто потому, что оба были молоды, свежи и здоровы. К тому же какая-то неясная, неведомая сила влекла их друг к другу с первой встречи. И хотя никаких разговоров между ними на эту тему не было, оба чувствовали, что они друг другу далеко не безразличны.

 

***

 

Бульон хозяйского изготовления, по свидетельству самой Сарры Шапиро, имел «райский вкус» и был достоин «царского стола».

Мнение хозяйки целиком разделял больной, испытывавший несказанное удовольствие не столько от самого бульона, сколько от того, что тут же рядом сидела Бетти, которая держала тарелку и следила за тем, чтобы он съел все, до капельки.

Черт возьми, хворать таким образом, кормясь из Беттиных ручек, он готов и подольше!

Но в это время, как всегда неожиданно, влетел в дом Шапиро и сразу затараторил:

— Ну, что тут уже случилось? Квартирант заболел? Что с ним? Температура? Почему не посылают за доктором?

— Здравствуйте, курьерский поезд! — встретила его по своему обыкновению Сарра. — Откуда ты знаешь, что мы не хотели позвать доктора?

— «Хотели звать»? Чего же его не зовут?

— Поди спроси его!

Давид Шапиро в таких случаях не любит длительных дискуссий. Схватил на лету пальто и шапку, побежал и через несколько минут, к великому огорчению квартиранта, приволок доктора. Домашний врач семьи Шапиро подсел к Рабиновичу, пощупал пульс, приложил ухо к груди и с размаху хлопнул его по плечу.

— Ну, нечего дурить! Всем больным можно пожелать таких болезней! Дай Бог каждому еврею иметь такое сердце и такие легкие, — сказал доктор и прибавил по-еврейски: — Молодой человек, вы, очевидно, никогда в хедере не учились![9]

Узнав от хозяйки, что больной не понимает ни слова по-еврейски, доктор даже привскочил со стула. Несколько раз подряд он надевал и снимал очки, переглядывался со всеми и вдруг стал прощаться.

Повоевав с Рабиновичем из-за денег, которые он отказывался принимать, и в конце концов приняв их, доктор вышел в другую комнату и, прощаясь с семьей Шапиро, проговорил:

— Странный, странный у вас квартирант! Очень странный! Загадка...

 

Глава 18

ЗАГАДКА

 

Рабинович казался загадкой не только доктору, но и всем имевшим с ним дело: его манеры, внешний вид, мысли, язык — все было как-то необычно для еврея и возбуждало если не сомнения, то любопытство. Поражало в нем полное отсутствие характерных еврейских черт: находчивости, изворотливости, сноровки... Подчас он бывал наивен, как дитя, задавал смехотворные вопросы, приходил в восторг от самых обыденных вещей...

Первое время пришлось употребить немало усилий, чтобы вдолбить ему представление о правожительстве. Он никак не мог поверить, что в этом самом городе имеются районы, в которых евреям жить не разрешается.

— Возможно ли это? — спросил он. — Да что мы, в самом деле, в Древнем Риме живем, в Испании?.. Или в пятнадцатом веке?..

— Вот чудак! — прервал его Давид Шапиро. — Поди поговори с ним! Ему толкуешь одно, а он свое, А знаете ли вы, что в нашем городе имеется улица, по одной стороне которой евреям селиться разрешается, а по другой запрещено?

И Рабинович не мог успокоиться до тех пор, пока однажды, в субботу, хозяин не сводил его лично на эту самую улицу. Рассказам Давида Шапиро после этой прогулки не было конца. Он открыто смеялся над Рабиновичем:

— Ох и чудак же этот Рабинович! Представьте себе, он думал, что по запрещенной стороне этой улицы еврею даже проходить нельзя!

— Ха-ха-ха! Мы, знаете ли, не в Риме, как вы изволили выразиться, живем, не в Испании и не в пятнадцатом столетии...

— Я не вижу разницы! — говорил Рабинович, удивляясь легкости, с которой хозяин относится к такого рода явлениям.

— Ба-а-а-льшая, положим, разница! — кричал Шапиро. — Возьмем хотя бы вас. Снилось ли когда-нибудь вашему дедушке, что его внук окончит гимназию с медалью, будет добиваться докторской степени, получит «правожительство» по всей России, даже в Петербурге и в Москве, и потом, может быть, даже окажется выбранным в Государственную думу и будет помогать изданию законов?..

— Нечего сказать, хороши законы! — вмешалась Сарра, но тут же получила достойную отповедь от мужа:

— Кто тебя просит вмешиваться в разговор? Или, например, возьмите моего Сёмку! Почем я знаю, чем будет этот клоп? Может быть, профессором математики? Может быть, инспектором гимназии? А вдруг — министром финансов! Поди-ка сюда, скажи, что тебе больше всего нравится?

— Велосипед! — ответил Сёмка, продолжая зубрить и сильно картавя:

 

Как ныне сбихается вещий Олег

Отмстить нехазумным xозаxам...

 

***

 

В другой раз между хозяином и жильцом разгорелся спор по поводу пресловутых «тайных» еврейских учреждений, вроде «кагала». Рабинович предчувствовал, что ему от этой беседы не поздоровится, и не ошибся. Шапиро разгорячился, размахивал руками и доказывал, что слово «кагал» означает собственно «общество», «общину» и что все это, может быть, некогда и было, но сейчас никакого «кагала» у евреев нет. Рабинович слушал внимательно, а затем задал новый вопрос:

— Ну-с, а что вы скажете по поводу того, что мы ежедневно читаем о всемирном «кагале»?

— Какой там «кагал-шмагал»? Где вы это читали?

— Да везде, помилуйте! Вот, скажем, в «Новом времени»!

Шапиро схватился за голову и забегал по комнате:

— Ах, вот как! Вы приводите мне доказательства из «Нового времени»! Вот, действительно, убедили! Замечательно! Слушайте, вы! Я прошу вас раз навсегда об этой газете не упоминать! Даже не заикаться!

— Но почему?

Шапиро остановился.

— Он еще спрашивает: почему? Чудак! Кто же не знает, что «Новое время» — это лавочка, торгующая евреями! Ныне мода на евреев, торгуют евреями. Завтра в моде будут поляки — в «лавочке» только и разговору будет что о поляках. Евреи, поляки, цыгане — все это только предметы торговли! Нынче вот мы — «сезонный товар».

— Но все-таки не станете же вы отрицать, что у вас, евреев, имеются, так сказать, внутренние... ну... интересы, что ли?

Шапиро рассердился не на шутку и налетел на жильца:

— Прежде всего, скажите, пожалуйста, милостивый государь, что это за «у вас»? А вы, собственно, кто такой будете? Не такой же еврей, как и все мы?

Рабинович почувствовал, что вляпался, и хотел выпутаться, но Шапиро в споре не дает противнику возражать:

— Еврей позволяет себе говорить: «внутренние интересы». Какие же это, позвольте спросить, «интересы», кроме хлеба насущного, правожительства и обучения детей? Вот новость: «интересы», да еще «внутренние»!

И долго еще жаловался хозяин и доказывал, что евреи — несчастный народ, состоящий из эгоистов, занятых только собой... говорил об отсутствии единения и братства...

— Будет ли когда-нибудь конец вашим спорам? — вставила Сарра Шапиро и пригласила обоих к столу.

 

***

 

Непонятно было квартирохозяевам Рабиновича еще и то, что жилец не любил расспросов о его родителях, доме, семье. Никогда он не говорил о своем детстве. Кроме того, никто не знает, куда он ежедневно ходит, с кем видается и, что важнее всего, откуда он черпает средства к существованию. В первое время предполагали, что он дает уроки. Но потом выяснилось, что, кроме занятий с хозяйскими детьми, у Рабиновича уроков нет. Больше того, Давид Шапиро как-то рассказал, что видел квартиранта выходящим из подъезда местного отделения Московского коммерческого банка!.. Какое отношение может иметь студент-дантист к банку?

— Почему же ты его не спросил? — говорит Сарра.

— А откуда ты знаешь, что я его не спрашивал?

— Ну, и что он ответил?

— Он сказал, что ему нужно было зайти туда.

— И это все?

— А чего бы ты еще хотела?

— Почему ты не спросил, что ему там нужно было?

— Ну, об этом ты уж сама его спросишь.

— Разумеется, спрошу. Отчего не спросить?

— Что за расспросы? Что за манера влезать в чужую душу? — возмутилась Бетти. — Какое мне дело до жизни постороннего человека?

Но никто так не жаждал узнать все подробности частной жизни Рабиновича, как именно Бетти. Ее это касалось ближе, чем кого бы то ни было. Особенно с вечера облавы, когда Рабинович был болен и как-то в разговоре намекнул, что он должен ей открыть «величайшую тайну».

Если бы доктор тогда не нагрянул с нежданным визитом, она бы, наверно, все узнала. Но после того, как доктор ушел, у больного сильно повысилась температура. Он скоро заснул и стал бредить. Давид Шапиро, несколько раз в течение ночи заходивший наведаться в комнату жильца, потом рассказывал, что Рабинович говорил в бреду какие-то нелепые вещи... Но что именно, хозяин так и не рассказал:

— Ну вот, стану я повторять всякие бредни! Мало что может наговорить человек в жару. Все сошло благополучно, теперь он здоров, правожительство у него в кармане — чего же еще надо?

А Рабинович был доволен тем, что не проговорился тогда Бетти о том, кто он.

 

Глава 19

ОТКРЫТИЕ САРРЫ ШАПИРО

 

Вопрос о том, откуда Рабинович черпает средства к существованию, был вскоре разрешен благодаря Сарре Шапиро. Это было довольно долгое время спустя после облавы. Сидели как-то втроем: хозяйка, дочь и жилец. Давид Шапиро был на службе, Сёмка — в гимназии. Бетти по обыкновению сидела за книжкой, хозяйка вязала для Сёмки чулки, а Рабинович, только что вернувшись домой из зубоврачебной школы, подсел якобы погреться у печки, а в сущности для того, чтобы полюбоваться на Бетти. Квартирант рассказал, что сегодня в театре поет Шаляпин и, если Бетти хочет послушать великого артиста, он может предложить ей билет.

Дочь переглянулась с матерью, спрашивая глазами разрешения.

Мать колебалась. Собственно говоря, в этом нет ничего плохого. Но, с другой стороны, что за хождение вдвоем со студентом в театр? Пойдут еще сплетни... И, помимо всего прочего, откуда он берет деньги, этот «шлим-мазл»?

Она уже давно собиралась поговорить с Рабиновичем на эту тему, но все как-то не приходилось. А сейчас как будто представлялся удобный случай.

— Вы хотите пойти с моей дочерью в театр? — спросила Сарра, не глядя ему в глаза. — Я слыхала, что это недешево стоит. Шаляпин-то, говорят, кусается?..

— Пус-тя-ки! — протянул Рабинович. — Стоит ли говорить о таком вздоре!

— Понятно, вздор! — сказала Сарра. — У вас, очевидно, денег куры не клюют! Вам, очевидно, присылают деньги ежемесячно?

— Ну да! — отвечал Рабинович. — Ежемесячно!

— Откуда, из дому?

— Из дому, разумеется!

— А сколько же вам посылают?

— Ну что ты, мама, судебный следователь, что ли? — вмешалась Бетти.

— А что такое? — защищалась мать. — Я хочу знать, откуда он берет деньги!

— Не все ли тебе равно? Крадет! — сказала дочь и засмеялась вместе с матерью.

На них глядя, рассмеялся и квартирант. Желая успокоить хозяйку, он рассказал ей по секрету, что у него есть богатая тетка.

— Вдова или разводка? — поинтересовалась Сарра Шапиро.

— Вдова! — сказал Рабинович не задумываясь.

— Бездетная?

— Бездетная.

— Никогда не имела детей или были, да перемерли?

— Перемерли.

— Все до одного?

— Все до одного!

Сарра Шапиро набожно вздохнула:

— Господи, твоя воля! А почему же она во второй раз замуж не вышла?

— Мама! — вскочила Бетти. — Что это, в самом деле, за несчастье такое? Прекрати этот нелепый допрос!

— Дурочка, ну что ему станется, если он расскажет? — ответила Сарра и снова обратилась к Рабиновичу: — Да, так вот! Что я хотела спросить? Да! Как она вам приходится теткой: она сестра вашей матери или ее муж был братом вашего отца?

— Сестра матери.

— Так! Родная сестра? Старшая или младшая?

— Старшая, то есть младшая... Нет, старшая.

Бетти сорвалась с места и демонстративно ушла к себе.

Сарра, не смутившись, продолжала:

— Стало быть, он был богат?

— Кто?

— Позвольте, о ком же мы говорим? О вашем покойном дядьке? Я говорю, что он, очевидно, был богат.

— Да.

— Большой богач?

— Большой.

— А что у вас называется «большой богач»?

Квартирант в затруднении: к этому вопросу он явно не подготовлен...

Но хозяйка приходит ему на помощь:

— Еврейские капиталы!.. Все это ерунда! Я хотела спросить: в какой сумме выражалось его богатство?

— Чье?

— Опять «чье»!

— Ах, моего дяди? В какой сумме? Не знаю!

— Не знаете? А кому же это знать, как не вам? Ведь я вас не спрашиваю с точностью до одной копейки. Я хочу знать, какое у него было состояние приблизительно.

Рабинович задумался на минуту и сказал:

— Я думаю, приблизительно миллион!

У Сарры Шапиро даже работа из рук вывалилась.

— Сколько? Миллион? Целый миллион?

— Приблизительно! Немного больше или немного меньше...

Сарра Шапиро подсела поближе к квартиранту и, почесав за ухом вязальной спицей, проговорила:

— Слушайте, если так... если детей у нее нет и вы, стало быть, единственный наследник, то, может быть, оно и к лучшему, что она замуж не выходит?

— Чем, собственно?

Сарра взглянула на Рабиновича снизу вверх:

— Скажите на милость, вы в самом деле так наивны или только притворяетесь?

— А что такое?

— Он спрашивает: что такое? Чудак человек! Ведь если так, то все это состояние через сто двадцать лет— ваше!

— Через сто двадцать лет? Ого! — воскликнул изумленный Рабинович, а хозяйка расхохоталась так громко, что Бетти прибежала из соседней комнаты.[10]

— Что ты скажешь о нашем жильце? — обратилась Сарра к дочери. — Он — настоящий гой.[11]

— Я говорю ему, что он через «сто двадцать лет» получит наследство от своей тетки, а он не понимает, что это значит! Ха-ха-ха! Комедия! Ведь это же повторение истории с моей тетей Ривой из Проскурова... Еще при жизни она завещала своим дочерям корову, которую они должны получить «через сто двадцать лет», то есть после ее смерти. А когда тетка умерла, из-за коровы заварилось целое судебное дело... А судья-умник постановил, что корову передавать наследникам нельзя, так как, согласно завещанию, она может быть продана только спустя сто двадцать лет после смерти тетки. Вот голова!

Бетти пришлось разъяснить квартиранту смысл этого выражения и рассказать историю с тетей Ривой. Все трое принялись хохотать так сильно, что не заметили вошедшего Давида Шапиро.

— Что это на вас за смех такой напал? — спросил он второпях, ни на кого не глядя.

— Помереть можно со смеху! — сказала Сарра, обращаясь к мужу. Она принялась рассказывать всю историю сначала, не забыв, конечно, упомянуть о наследстве, ожидающем Рабиновича. — Понимаешь? Миллион! Целый миллион! А может быть, еще больше!

Но Давид Шапиро со свойственным ему скептицизмом окатил ее ушатом воды:

— Это ерунда! Знаем мы эти еврейские миллионы! Грош им цена!

Сарра Шапиро, собственно, не прочь была воздать мужу за такие ответы по заслугам, но в это время ее глаза встретились с глазами дочери, и она отложила разговор с мужем до более благоприятного момента.

 

***

 

В тот же день, к вечеру, когда Давида Шапиро еще не было дома, а Бетти одевалась к выходу в театр, Сарра забралась к квартиранту, якобы для того, чтобы присмотреть за горящей печкой, а в действительности, чтобы продолжить разговор о тетке-миллионерше... Она уже успела узнать, что тетку зовут Лея (у этого шлим-мазла получается не по-еврейски «Лея», а «Лия»), а дядю звали Абрам Абрамыч...

Сарра Шапиро уставилась на Рабиновича изумленными глазами:

— Этого не может быть! Как могло случиться, чтобы отца и сына назвали одним и тем же именем? Это только у христиан бывает, что и отца и сына зовут, скажем, Иваном: Иван Иванович. Но у евреев имена дают только по родным покойникам либо вообще выбирают какое-нибудь постороннее имя.

Рабинович глядел на хозяйку виноватыми глазами, хотя никак не мог в толк взять, в чем, собственно, его вина... Но и на этот раз сама Сарра пришла ему на помощь.

— Разве что ваш дядя родился после смерти своего отца!

Рабинович ухватился за эту догадку, как утопающий за соломинку.

— Совершенно верно! Мой дядя умер до того, как родился его отец. То есть я хочу сказать, что его отец родился до смерти дяди!.. Тьфу, что за чепуха!..

Оба рассмеялись. Сарра, однако, продолжала допрос:

— А чем он, собственно, был, ваш дядя?

— То есть как это чем? Человеком был!

— Я знаю, что не зверем! — ответила Сарра. — Я хочу спросить, чем он занимался? Чем торговал?

Рабинович в те времена, когда он еще был Григорием Поповым, неоднократно слыхал, что евреи торгуют всякой рухлядью. Поэтому он недолго думая ляпнул:

— Чем торговал? «Шурум-бурум»... Был старьевщиком!

Сарра руками всплеснула:

— Господи, что вы говорите? Каким образом от «шурум-бурум» можно сделаться миллионером?

Рабинович почувствовал, что чем дальше, тем хуже. Он вязнет, как в трясине, и поспешил поправиться. Он как-то слыхал, что евреи наживают большие состояния путем жестокой экономии, скупости, что они, откладывая по грошу, копят капиталы... В этом смысле он и ответил, и сошло благополучно. Однако Сарра заметила:

— Вот так история! Но для того, чтобы скопить такое богатство, ему нужно было прожить мафусаилов век! Очевидно, он был глубоким стариком, а ваша тетка была у него второй женой?

— Вы почти угадали!

— Не почти, а наверно! Потому что я рассуждаю правильно! Я, знаете, не так стара, как опытна! Если бы вы хотели меня послушать... Конечно, это не мое дело! Но я бы вам советовала почаще переписываться с вашей теткой. Все-таки старая еврейка, вдова, одинокая женщина! Когда вы думаете с ней повидаться?

— Если не на рождество, то на пасху!

— Ну, какое такое у евреев «рождество»! И что это за «пасха» такая? Я заметила, что все наши праздники носят у вас какие-то православные названия: «ханука» — у вас рождество, «пейсах» — пасха, «шову» — троица. Это, конечно, не мое дело, но я вам уже много раз хотела сказать, что это нехорошо! Просто неловко перед людьми... Каждый, кто знакомится с вами, не хочет поверить, что вы еврей... Да вот — зачем далеко ходить? — наш доктор, который вас пользовал, как-то говорил мне, что, если бы он не знал вашей фамилии — Рабинович, он бы ни за что не сказал, что вы — еврей!

— Неужели? — спросил Рабинович с усмешкой, слегка краснея.

— Ну, разумеется! Что же, я выдумывать стану? И еще одно: у вас есть манера, когда вы хотите сказать что-нибудь о евреях, то говорите «у вас», а не «у нас». Это, право, нехорошая манера! Конечно, это не мое дело, но, как добрый друг, я говорю вам, что от этого следует отучиться... Но вот и Бетти! — оборвала Сарра, увидев в дверях дочь, одетую в шубку и теплый капор, из-под которого сверкали прекрасные карие глаза и торчал кончик точеного носика...

— Так вот, я вас очень прошу, Рабинович, ради Бога, последите за ней, чтобы она, чего доброго, не простудилась! А то как бы мне ваш Шаляпин не обошелся слишком дорого!

— Будьте уверены, матушка, положитесь на меня! — успокоил ее Рабинович.

У него голова закружилась от счастья. Единым духом сбежал он с Бетти с лестницы, свистнул и крикнул на московский лад:

— Эй, ванька!

Трое «ванек» лихо подкатили к крыльцу.

Рабинович усадил Бетти в санки, укрыл ей теплой полостью ноги, обнял нежно ее талию, точно она была драгоценным сосудом или хрупкой статуэткой, и велел «ваньке» лететь во весь дух. По обеим сторонам саней взлетает и ложится пушком легкий снежок. Сквозь разорванные клочья туч щурятся вечерние звезды.

А Сарра Шапиро, уткнувшись носом в оконное стекло, следит за убегающими санями и чувствует, как сильно колотится ее сердце.

Отчего? Неизвестно! Может быть, от радости?.. Ее материнские глаза видят многое такое, что доступно лишь взору счастливой матери... Она мечтательно спрашивает себя: «Может быть, так суждено? Может быть, они предназначены друг другу?..»

 

Глава 20

В ТЕАТРЕ

 

Уже в вестибюле театра наша парочка обратила на себя общее внимание. В простеньком черном платье, облегавшем ее прекрасную фигуру, с гладко причесанными великолепными волосами, обрамлявшими нежные черты молодого лица, на котором сияли счастливые карие глаза, Бетти была до того мила, свежа и привлекательна, что не одна пара глаз, не один лорнет
невольно направились на нее. Обращал на себя внимание и спутник юной красавицы, высокий, стройный, с энергичным и умным лицом, который мог быть ее братом, женихом или просто добрым знакомым... Почувствовав на себе чужие взгляды, Бетти раскраснелась, расцвела и еще больше поxорошела...

Лорнеты и бинокли преследовали интересную парочку и в самом зрительном зале вплоть до момента, когда погас свет, взвился занавес и сцена приковала к себе взгляды, мысли и чувства «шаляпинистов».

Настроение зрительного зала захватило и Бетти, натуру пылкую, страстную и благоговейно подходившую к искусству.

Только один человек во всем зрительном зале не разделял общего настроения — Рабинович. Шаляпин был ему не внове, и пришел он в театр вовсе не для того, чтобы слушать артиста, а в надежде на то, что там он сможет на свободе поговорить с Бетти. Он должен в конце концов открыться ей, должен рассказать то, о чем хотел говорить на следующий день после облавы. Если до сего времени он сдерживался, то только потому, что не чувствовал себя достаточно подготовленным к столь решительному шагу. Он проверял серьезность своего чувства к Бетти. Но в последнее время он пришел к убеждению, что жить без Бетти он не может и что вся комедия, в силу которой он стал «Рабиновичем», была, так сказать, предопределением, фатальным актом. Все это произошло для того, чтобы он мог встретить эту девушку, влюбиться в нее и связать с ней свою судьбу навеки.

Он знает, что придется преодолеть немало препятствий, что много терний ждет его на пути. Он предвидит баталию, которую придется вынести со своим своенравным отцом, со всей истинно русской семьей, которая сочтет позором мезальянс Григория Попова с какой-то безродной девушкой, да еще еврейкой!.. Он много думал об этом, обсуждал всесторонне и пришел к выводу, что все образуется. Отец простит, семья забудет. Не он первый, не он последний... Бывали случаи похлеще!

Много труднее было начать разговор с Бетти. Как приступить? Открыть ли сразу свое инкогнито? Или раньше осторожно выпытать у нее, как бы она поступила, если бы полюбила xристианина?..

Рабинович вспоминает, что он уже однажды задал Бетти такой вопрос. Но она очень серьезно заметила, что тут нет никакого вопроса. Этого просто случиться не может!

— Почему не может? — спросил он встревоженно.

— Так! — сказала Бетти. — Не верю, чтобы при нынешних обостренных национальных трениях христианин мог серьезно полюбить еврейку!

Только всего? Стало быть, разрешение вопроса как будто зависит от того, насколько серьезно полюбит христианин?.. Если так, то все в порядке: можно ли полюбить серьезнее, чем он?

Что Бетти любит его, он не сомневается. Об этом, конечно, знает и мать, а стало быть, и отец. И кажется, оба ничего против этого не имеют. Правда, они не знают, кто скрывается под фамилией Рабинович... Но открытие тайны не только не ухудшит, а, наоборот, улучшит его положение.

Перед взором Рабиновича проносятся картины, одна заманчивее другой. Как будет изумлен Давид Шапиро, когда узнает настоящее имя, чин и титул отца своего «бесправного» квартиранта: «его превосходительство», а со временем — «его высокопревосxодительство»... ха-ха-ха! А Сарра? Что скажет Сарра Шапиро, когда узнает, что кроме титула его отец обладает поместьями, лесами и полями в Т-ской губернии? Что владения эти оцениваются в сумму значительно большую, чем так поразивший ее «миллион» его мифической тетки?

О Бетти и говорить не приходится! Она, разумеется, будет несказанно счастлива, когда узнает, кто таков ее избранник!

Рабинович представляет себе ее сияющее от гордости и счастья личико, светящиеся глаза... Затем они вместе едут к его отцу. Старик беседует с Бетти и, несмотря на свой крутой нрав, тотчас сдается, тут же прощает Бетти ее происхождение. Никто не умеет так держать себя, как Бетти! Она достойна чести войти в барские хоромы!

Он во все глаза смотрит на нее, но ей и в голову не приходит мысль об ожидающем её счастье.

Первый акт кончился, и счастливая парочка вышла в фойе. Здесь, в общей сутолоке, он наконец объяснится с ней. Расскажет все, от начала до конца: каким образом он на целый год превратился в Рабиновича и что из этого вышло...

Решено! Это случится сегодня!

 

Глава 21

ЧЕРНАЯ КОШКА

 

Планам Рабиновича в этот вечер не суждено было осуществиться... Не успел он с Бетти выйти в фойе, как навстречу им попался вылощенный студент в новеньком с иголочки мундире со шпагой. Студент окликнул Рабиновича и сразу разрушил его настроение и решимость. По ближайшем рассмотрении лощеный студент оказался Лапидусом, тем самым, который проповедовал ренегатство как путь к освобождению. Он уже успел применить свою теорию на практике, попал, конечно, немедленно в университет, надел мундир, прицепил шпажонку и теперь всячески старался как можно точнее копировать истого белоподкладочника и как можно менее напоминать собою еврея...

Увидав Рабиновича, да еще в сопровождении хорошенькой девушки, Лапидус рассыпался мелким бесом и стал похваляться выгодами своего теперешнего положения.

Не говоря уже о том, что сам Лапидус и все его россказни ничего, кроме гадливости, не могли вызвать в Рабиновиче и Бетти, наш пылкий любовник призывал все возможные проклятия на голову этого квазиофицера за то, что он разбил все его планы, заготовленные на этот вечер...

Оставалась одна надежда на обратный путь из театра. Но настроение Бетти, узнавшей, что Лапидус принял христианство, уже не предвещало ничего xорошего.

 

***

 

Наши герои вышли из театра. Было морозно. Снег лежал белым покрывалом, звезды отливали красным и зеленым цветами, но в воздухе, несмотря на холод, чувствовалась какая-то неуловимая мягкость.

— Пойдемте пешком? — предложил Рабинович.

— Пойдемте! — согласилась Бетти, заглянув в глаза своему спутнику.

Рабинович взял Бетти об руку. Идти под гору было скользко и трудно, но тем приятнее и веселее было скользить, тесно прижавшись друг к другу.

Несмотря на ясное небо, откуда-то с высоты срывались отдельные снежинки, кружились белыми мотыльками в свете фонарей и медленно никли к земле...

Рабинович забыл о неудачном вечере в театре. Наедине с Бетти он вообще легко забывал обо всем. Что ему теперь до всех «проклятых» вопросов — о русских, евреях, вероисповедании, когда он держит ее руку и чувствует ее дыхание и слышит, как бьется ее сердце?.. К черту все сомнения и размышления! Он знает только, что любит и любим! Это ясно, как сверкающее над головой небо, как снег, хрустящий под ногами...

Бетти вдруг громко засмеялась и воскликнула:

— Вот комик!

— Кто?

— Лапидус!

Рабинович даже остановился от неожиданности.

— Чем, собственно, он вас смешит?

— Да всем! Вспомните рассказанную им историю о девушке, которая записалась в проститутки, чтобы получить право жительства в столице? Ха-ха-ха!

Неужели эта грустная история могла вызвать в Бетти только смех?

Очарование ночи исчезло. Будто черная кошка пробежала между ними. Нет, больше он не в силах молчать. Он должен высказать все, что думает об этом. Рабинович стал подбирать слова помягче:

— Неужели у вас, Берта Давыдовна, не найдется ни капли жалости и сочувствия?

— Жалости? Сочувствия? К кому? К этому рыжему пшюту, который продал свою совесть за голубой мундир и бронзовую шпажонку? Ха-ха-ха!

Звонкий смех Бетти не был созвучен с настроением Рабиновича. Еще за минуту до того он был готов умолять ее на коленях, чтобы она отдала ему себя навеки... Но ее резкое отношение к Лапидусу, ее нетерпимость в вопросе перемены веры ужаснули его...

Неужели все пропало? Не может быть! Еще есть время... Он должен сказать ей все, что скопилось в его сердце... Должно же это когда-нибудь кончиться! Ведь не сегодня-завтра правда о нем все равно выплывет на поверхность.

И, заглянув глубоко в ее глаза, он сказал мягко и тихо:

— Бетти, я хочу вас спросить... Вы говорите, что Лапидус продал совесть за мундир. Ну, а если бы он сделал это из других побуждений?

— Например?

Рабинович остановился, взял Бетти за обе руки и с дрожью в голосе проговорил:

— Ну, предположите... что было бы, если бы я, скажем, полюбил вас и вы полюбили меня?.. И вдруг вы узнаете, что...

Бетти пронзила его взглядом, и недобрая, как показалось Рабиновичу, усмешка скользнула по ее губам.

— Ну, чего же вы мнетесь? — спросила она. — Вы хотите знать, что сделала бы я, узнав, что вы собираетесь сделать то же, что и Лапидус?..

«Нет, не то, не то! Еще хуже!» — чуть не крикнул Рабинович. Он сжал ее руки. Но Бетти вырвалась и пустилась стрелой к дому.

— Бетти! Берта Давыдовна! — крикнул он вслед.

Бетти не отозвалась. Сколько Рабинович ни просил ее остановиться, выслушать, дать ему хоть слово сказать — ничто не помогало. Она не хотела слушать, даже уши затыкала, когда он к ней приближался... Оба возбужденные и запыхавшиеся, они добежали до дому.

— Ш-ш-ш! — встретила их Сарра Шапиро, дожидавшаяся их возвращения. — Чего это вы мчались как угорелые? И почему пешком?

Бетти молча сняла пальто и перчатки, смеясь деланным смехом. Ее лицо было бледно, глаза горели ярче обычного.

Почем она знает? Хорош вопрос! Разве она так крепко спит, что не услышит шагов по хрустящему снегу? Ведь она не то что отец: тот придет с работы и тотчас завалится спать.

Когда квартирант распрощался и вышел на цыпочках из комнаты, Сарра, толкуя возбуждение обоих по-своему, многозначительно спросила:

— Бетти, что случилось?

— Ничего не случилось! Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — ответила Сарра, не пытаясь расспрашивать дочь. Она знает, что это напрасный труд: если Бетти не хочет говорить, у нее ничего не выпытаешь.

Сарра хрустнула пальцами и ушла к себе с сердцем, переполненным надеждой на близкое счастье дочери...

Глава 22

МАТЕРИНСКИЕ ЗАБОТЫ

 

О том, что семье Шапиро привалило счастье в лице богатого квартиранта, студента, сватающегося к хозяйской дочери, знала вся улица. Об этом говорили соседи, знакомые, друзья и родственники.

Строго говоря, растрезвонила об этом сама Сарра. Правда, она не упоминала о сватовстве. Она вовсе не так глупа. Она только рассказывала, что квартирант ее из очень порядочной и богатой семьи...

Тут она обычно наклонялась к уху собеседницы и сообщала «по секрету», полунамеками:

— Богатая тетка... Уйму денег посылает. Вдова... Миллионерша... Бездетная... Он — один... Единственный наследник.

Сарра подымала палец, что означало: один, как перст. Лицо ее при этом сияло, как июньское солнце.

«Добрые друзья» приветливо улыбались, а по уходе Сарры говорили:

— Разве нужен человеку ум? Счастье нужно!.. Если суждено счастье, то оно само валит в дом! Могли ли когда-нибудь такие людишки, как Шапиро, мечтать о таком женихе?

— Женихе? Подождите ещё!.. Почем вы знаете, что это уже жених? Обручился он, что ли? Мы видели такие примеры: «жених», «жених», а дойдет до дела — жениха поминай как звали!..

Сарра не раз собиралась поговорить с квартирантом об этом деликатном деле, да как-то не приходилось. Помимо всего, ее затрудняла необходимость вести разговор на русском языке: по-еврейски еще можно бы как-нибудь сговориться, но, когда язык связан и приходится нанизывать слова поодиночке, где уж там по душам поговорить?

Заставить Давида Шапиро поговорить с молодым человеком так же возможно, как небо стащить на землю!

Кроме враждебного упрямства, Давид Шапиро еще и горд выше всякой меры. Это, видите ли, недостойно его! Если бы даже весь пресловутый «миллион» очутился у него в кармане, он и то не стал бы навязывать Рабиновичу свою дочь! Рабинович может сам пожаловать к ее отцу и сказать: «Я люблю вашу дочь, она любит меня. Прошу вашего благословения».

— С твоими бы устами да мед пить! — произносит молитвенно Сарра с затаенной болью в сердце.

Сарра знает, что ту же боль чувствует и отец. Но он, конечно, никогда никому слова не скажет: на то он Шапиро из настоящих славутских Шапиро! Шутка ли?..

 

***

 

Единственный человек, с которым Сарра отводила душу, была золовка, Тойба Фамилиант, старшая сестра Давида Шапиро, еврейка в парике[12] и с жемчужным ожерельем.

В качестве жены богатого человека и старшей сестры Давида она присвоила себе право опекать брата и его жену, давать им советы относительно воспитания детей, указывать их недостатки и читать наставления. Природа как будто сознательно наделила Тойбу смиренным лицом, тонкогубым ртом, голосом проповедницы и медоточивой речью.

Давид недолюбливал сестру — и она это знала. Бетти свою тетку терпеть не могла за ее лоснящийся лоб. Но ей все же, приличия ради, приходилось выслушивать елейные речи тетки, а по субботам и праздникам навещать ее: как-никак она все же была единственным богатым членом в семье.

Только одна Сарра умела ладить с ней. Обе — матери, обе имели детей, доставлявших не одни радости. Кроме всего, обеих женщин связывали старые семейные тайны...

Тойба знала, что Сарре известен роман младшей дочери Фамилиант с провизором.

Сарре также известно, что у самой Тойбы в юности был предосудительный роман с каким-то негодяем и что после этой истории Тойбу с трудом выдали замуж в набожный хасидский дом, превративший легкомысленную девицу в нынешнюю пуританку...

С другой стороны, и Тойба, так сказать, в курсе былых сердечных дел своей невестки. Тойбе известно, что Сарра в свое время чуть ли не сбежала из дому со своим нынешним мужем...

Теперь они — обе матери, у обеих дети, и обе строго следят, чтобы дети не сворачивали с «пути истины», поступали согласно материнской воле, встречались с теми, кто угоден матерям, и любили тех, кто нравится матерям.

Нет ничего трогательнее Сарры с Тойбой. Они беседуют, пересыпая речь охами, вздохами и ласкательными эпитетами, вроде «душенька», «сердце мое», «любонька».

— Что же у вас хорошего, Саррочка-голубушка?

— Ой, Тойба-душенька, ничего хорошего! Не двигается дело ни вот настолечко!

— Нехорошо, Сарра, нехорошо! Вы — мать! Вы должны поставить вопрос ребром: либо туда, либо сюда...

— Ах, Тойба, милая! Как вы можете так говорить? У вас у самой дети... У вас у самой дочери...

— Что можно сказать о моих дочерях, я надеюсь, никто ничего плохого сказать не посмеет. Мои дочери, слава Богу, со студентами не знаются, с чужими молодыми людьми по театрам не ходят... Нет, вы не обижайтесь, Сарра-любонька, ведь я ничего плохого сказать не хочу, я знаю, что ваша Берта честная девушка! Я вам больше скажу... Этот молодой человек, Рабинович, мне даже нравится!.. Я уж сколько раз говорила, что он производит очень хорошее впечатление! Единственный его недостаток тот, что он слабоват в еврейском языке!.. Вы должны постараться к пасхе покончить с этим вопросом, а там, с Божьей помощью, подумать и о свадебке.

— Ой, Тойба, сердце мое! Дай Бог хоть в конце лета или будущей зимы! Главное, хоть бы услышать наконец слово от него или от нее! Ни слуху ни духу! Сами не говорят и другим говорить не дают!

— Вы сами виноваты! Кругом виноваты! Надо действовать! Человек, знаете, должен стараться, а Бог должен помогать! Если бы вы хотели меня послушать, Саррочка, я бы дала вам совет.

— Ой, милая Тойба! Дайте, дайте хороший совет!

— Совет этот, голубушка Сарра, прост и, кажется, очень разумен. Я, видите ли, переговорю со своим Шлёмой. Мой Шлёма, знаете ли, такой человек, что для него никакого труда не составит поговорить и убедить кого угодно. Ну вот, так как пурим[13] на носу, а в праздник вы, конечно, все пожалуете к нам на трапезу, то вы прихватите с собой вашего Рабиновича, а уже тут Шлёма улучит минутку, отзовет его в сторону и скажет ему: «Дело, молодой человек, обстоит так...» Понимаете?

— Ой, Тойба! Дай вам Бог здоровья! Я боюсь только одного... Понимаете, с ним можно обо всем поговорить! Это такая добрая душа! Из него веревки можно вить! Но что мне делать с ней?

— Во-первых, кто ее станет спрашивать? И кто ее будет слушать? А во-вторых, вы — мать или не мать?

— Ах, Тойба! Чтобы вы да говорили такие вещи? Ведь вы сами — мать. И у вас у самой дети...

— Дети? Что плохого можно сказать о моих детях?..

Тойба готова повторить свою тираду о собственных детях, но в этот момент вбегает Сёмка с плачем и жалобой: его побил Володька...

— Кто такой Володька? Что это еще за Володька? — спрашивает Тойба.

— Да это у нас соседка есть — Кириллиха. Ну вот. А у нее от первого мужа есть сынишка Володька.

Сарра рассказывает о том, что Володьку бьет смертным боем отчим, отъявленный пропойца. Славный парнишка этот Володька! И, по свидетельству занимающегося с ним (бесплатно, конечно!) Рабиновича, малый с башкой. Но бьют его безжалостно!..

Тойба Фамилиант слушает, плотно сжав губы. Она молчит, но взгляд ее полон укоризны. Она чувствует себя шокированной тем, что ее ближайшие родственники интересуются каким-то русским мальчишкой, пасынком пьяницы...

— Ну, скажите вы сами, Сарра? Как может ваша дочь питать к вам уважение, когда вы сами...

Тираду Тойбы оборвал приход Бетти. «Праведница» делает невинное лицо, а Сарра говорит дочери:

— Вот, легка на помине! А тетя Тойба как раз справляется: прошел ли твой насморк?

Бетти видит по смиренному лицу тетки, что речь шла не о «насморке», и лицо ее покрывается краской стыда.

 

Глава 23

РАБИНОВИЧ ПЛЯШЕТ

 

Впечатлений от вечера, проведенного у Фамилиантов, хватило Рабиновичу надолго.

Когда наступил день праздника пурим и Шапиро приглашали квартиранта на трапезу к своим богатым родственникам, Рабинович не переставал допытываться:

— Что там, собственно, будет?

— А чего бы вы хотели? — раздраженно спросил хозяин. — Ничего особенного. Да что вы, никогда не бывали на трапезе в пурим? Или у вас пурим — не праздник?

— Не в том дело! — пытался поправиться Рабинович. — Я только потому интересуюсь, что знаю, что ваши родственники хасиды...

— Хасиды? — передразнил Шапиро. — Ну, а если хасиды, так что?

— Хасиды — ведь то такая секта...

Кончить свою реплику Рабиновичу не пришлось. Шапиро, разъяренный, прервал его:

— Какая такая секта? Что еще за секта? Откуда у нас взялись секты? Где вы выросли? Где воспитывались? Среди евреев? Или в лесу?..

Сарра Шапиро была снисходительнее и подошла к вопросу с другой стороны.

— Там будет весело, — говорила она, — будут пировать, петь, танцевать, как это вообще водится у хасидов. Уверяю вас, вы не пожалеете о вечере. К тому же вы познакомитесь с семьей Фамилиант. И особенно — с моим зятем! Умнейший человек! Голова! К его словам стоит прислушаться... Он, знаете, в простоте слова не скажет!.. В каждой фразе глубокая мудрость.

У Сарры, разумеется, были иные виды. И ждала она этого праздника с особенным нетерпением.

В самый день пурим Сарра Шапиро так принарядилась, так помолодела и похорошела, что заткнула за пояс свою дочь и вылядела не как мать, а как сестра Бетти.

Давид Шапиро оделся по-праздничному, скинул с себя обычное будничное настроение и, призвав Сёмку, затянутого в гимназический мундир, строго-настрого приказал ему, чтобы он у дяди в доме не вздумал снимать шапку хотя бы на одну минуту! Потому что там будут набожные люди, хасиды, которые не любят видеть еврея с непокрытой головой. Это — большой грех!

— Ты понимаешь, клоп, о чем с тобой говорят? — Слова эти были сказаны «клопу», но относились главным образом к Рабиновичу...

К моменту прихода семьи Шапиро у Фамилиантов уже собралась вся обильная семья. Все восседали за большим, уже накрытым столом. На хозяйском месте в широком кресле сидел сам Шлёма Фамилиант, рослый еврей с окладистой огненно-рыжей бородой и густыми бровями над близорукими глазами. Рыжие пейсы были подобраны под шляпу, белоснежный воротник подвязан шелковым галстуком, ниспадавшим на бархатный жилет. По животу змеилась толстая золотая цепь. Бархатный длиннополый сюртук, перехваченный широким вязаным поясом, дополнял великолепный костюм Фамилианта. Большой орлиный нос и белые холеные руки придавали хозяину вид патриарxа. По крайней мере, так показалось Рабиновичу, которого привел в восторг внешний облик нового знакомого.

Вообще в этом доме Рабиновичу понравилось решительно все. От хозяйских дочерей, смазливых девиц, за внешней скромностью которых чувствовался скрытый огонек, и вплоть до величественного праздничного пирога, занимавшего центр богато сервированного стола.

«Патриарх» приподнялся, взрезал своими аристократическими руками пирог и, поднося ко рту кусок, произнес несколько слов, прозвучавших для уха Рабиновича так же, как турецкие или арабские...

Затем хозяин засучил рукава сюртука и подмигнул гостям. Гости запели какую-то странную заунывную мелодию. Пели они какими-то кудрявыми голосами. Мелодия будто кувыркалась, и Рабиновичу почудилось, что исходит она не из глоток, а из-под бороды, из воротников... Во время пения гости сосредоточенно закрывали глаза. В таком же состоянии пребывал и сам Фамилиант. Мужчины хлопали под такт в ладоши, и на всех лицах было столько радости, столько праздничного веселья, что Рабинович поневоле поддался общему настроению.

Подали фаршированную, густопроперченную рыбу. После рыбы наполнили бокалы, и гости стали друг другу говорить до того непривычные для слуха Рабиновича слова, что он не утерпел и обратился к своему квартирохозяину:

— Что они говорят?

— Что им говорить? — отвечает нервно Шапиро. — Пьют, говорят «лехаим», выражают друг другу пожелание дожить до будущего года и остаться честными евреями.

— И это все? — спросил Рабинович, совершенно не понимая смысла такого нелепого пожелания. Подумаешь, какое счастье, дожить до будущего года и оставаться евреями!

Гости, едва пригубив бокалы, притворялись подвыпившими...

Стало еще оживленнее.

Пение и рукоплескания становились громче. Мужчины встали из-за стола, взялись за руки пустились в пляс.

Такой пляски Рабинович отроду не видел. Танцоры подымали ногу, опускали голову, закрывали глаза и выкликали нараспев хвалу Господу Богу.

Шлёма Фамилиант вошел в круг, стал посредине и, прихлопывая в ладоши, поддавал жару:

— Живо, живо, евреи! Нам хорошо: мы — евреи! Велик наш Бог!

Рабинович должен был снова обратиться к своему хозяину, и Давид Шапиро перевёл ему все дословно. И снова Рабинович ничего не понял.

— Чему тут радоваться?..

Он думал: «Вот это и есть те самые хасиды, та самая «секта изуверов», о которых он читал в свое время в правых газетах? Удивительиый народ! Даже пьют они смешно! Выпьют на грош и притворяются пьяными. А веселье, веселье-то какое! Их веселит не столько вино, сколько сознание что они — евреи!..»

Вдруг Рабинович увидел, что Давид Шапиро попал в круг и отплясывает со всеми. Он тут же подумал: «Неужели они и меня втянут?» И не успел опомниться, как несколько рук схватили его и втащили в круг.

— Молодой человек, вы такой же еврей, как все! Не ломайтесь!

Круг расширялся. Веселье росло. Всё радовалось, двигалось, ноги ходили сами по себе, подымались и танцевали, танцевали, танцевали...

Григорий Иванович Попов, нежданно-негаданно отплясывая заодно с хасидами, выделывал ногами замысловатые па, выкидывал эксцентричные антраша, не чувствуя земли под собой от охватившого его веселья. И так как подпевать хасидским мелодиям, при всем своем желании, никак не мог, он вдруг грянул русскую песню:

 

Пропадай моя телега,

Все четыре колеса!..

 

Глава 24

ИЗ-ЗА ПУСТЯКА

 

План Сарры Шапиро был задуман на славу. Предполагалось, что вскоре после трапезы Шлёма Фамилиант, улучив минуту, пригласит Рабиновича к себе в комнату, угостит его хорошей сигарой и заведет с ним дипломатическую беседу о совершенно посторонних вещах, а потом незаметно свернет на темы личные, подойдет вплотную к вопросу о его отношениях с Бетти и о том, что пора этим отношениям придать определенную форму...

Шлёма Фамилиант — дипломат и говорить умеет: он коммерсант и, как говорят, даже лично знаком с губернатором!..

Давид Шапиро не разделял надежд Сарры. Он не верил в таланты своего шурина и вообще считал его ханжой с головы до пят. Но Сарра была убеждена, что умеет вести дела лучше своего мужа, несмотря на то что он — мужчина и считает себя неглупым человеком. Момент для осуществления плана был наиболее подходящим: веселье достигло апогея, и теперь, пожалуй, было удобнее всего незаметно уйти в другую комнату, но...

Как раз в эту минуту в дверях показались две самые неожиданные, самые невероятные фигуры: какая-то русская женщина низенького роста с остекленевшими глазами, а за нею какой-то подозрительный парень в меховой хвостатой шапке и с большим кнутовищем в руке. Парень явно не знал, как быть: переступить ли ему порог или оставаться на месте, снять ли шапку или нет?..

Женщина, по всей видимости, кого-то искала своими застывшими глазами, а парень, очевидно, играл роль второстепенную: не то провожатого, не то свидетеля, не то человека «на всякий случай».

Появление этих персонажей было до того неожиданно и до такой степени не соответствовало ни месту, ни времени, что притворявшиеся пьяными участники торжества мгновенно отрезвели, прервали танцы и стали переглядываться. Хозяин дома подошел к женщине, взглянул на нее близорукими глазами и спросил ее, что ей нужно и кого она ищет.

Но женщина даже взглядом не удостоила Шлёму Фамилианта. Она продолжала искать кого-то и, наконец увидав среди женщин Сарру Шапиро, с радостью направилась к ней:

— О, Шапириха, де моя дытына?

Сарра поднялась ей навстречу:

— Какая детина?

— Володька мой?

— Твой Володька? Почем же я знаю?

Взор женщины стал еще неподвижнее, и она словно в полусне начала длинный рассказ о том, что Володьки нет. Пропал, будто в воду канул со вчерашнего утра. Ушел в школу и не вернулся. Думала, что вернется к вечеру, к утру, к обеду, к сегодняшнему вечеру, но его нет как нет. Она ходила в «Шапирихе» домой, но там ей сказали, что хозяйка находится здесь, — и вот она пришла сюда спросить у «Шапирихи», где Володька...

— Что вы скажете про эту историю? — обратилась Сарра к публике, глядевшей в недоумении на эту сцену. — Вы не знаете, кем мне приходится ее Володька? Это — ее сын.

И, обратясь к женщине, Сарра махнула рукой:

— Ступай, голубушка, подобру-поздорову! Как я могу знать, где твой Володька?

Возможно, что женщина и ушла бы, но тут подошел Сёмка и сказал матери:

— Она ищет Володьку? Мы сегодня еще играли с ним. То есть нет, не сегодня, а вчера.

— Где ты с ним играл? — спросила мать.

— Как всегда, на улице.

Женщина, услыхав имя сына, перевела взгляд на Сёмку и снова стала спрашивать:

— Где же мой Володька? Где мое дитя?

Неизвестно, чем бы окончилась вся эта сцена, если бы в разговор не вмешался Рабинович. Он подошел к женщине, положил ей руку на плечо и сказал внушительно:

— Матушка! Ступай к своему мужу; он один может тебе сказать, где твое дитя...

Уверенность, с какой были произнесены эти слова, подействовала.

Ничего не говоря, женщина повернулась и ушла вместе со своим провожатым.

И только по уходе нежданных гостей публика, как бы очнувшись, заговорила и стала обсуждать инцидент.

— Кто она такая? — спросил Давида Шапиро Фамилиант.

— Понятия не имею! — ответил Давид, глядя неодобрительно на Сарру.

— Кто она все-таки? — повторил Фамилиант, на этот раз обращаясь к Сарре.

— Наша соседка — Кириллиха!.. Муж у нее — пьяница. А Володька — ее сын от первого мужа.

— Ну? — спросил Фамилиант.

— Ну и вот, этот второй муж бьет пасынка до полусмерти.

— Ну? — спросил снова Фамилиант.

— Ну и вот, он пропал, этот мальчик...

— Ну?

— Ну, мамаша и пришла сюда справиться, не знаем ли мы, где Володька.

— Почему же именно к вам? Какое отношение имеет к вам этот мальчишка? И какое отношение к нему имеет Сёмка?

— Никакого! Просто так. Живем на одном дворе. Вот и случается, что ребята играют вместе, — ответила Сарра, как будто чувствуя себя виноватой в том, что Сёмка играет с русским мальчиком.

Шлёма Фамилиант, очевидно, был очень недоволен тем, что нарушено праздничное веселье. Он встал в позу, заложил руки в карманы, выпятил круглый живот, втянул голову в плечи и заговорил, ни к кому, собственно, не обращаясь:

— Н-н-на! Какие-то мальчишки! Соседи! Гои! Володьки! Где это видано? Вот они, ваши гимназии, «скубенты», университеты!..

Тщетно пыталась Тойба Фамилиант вернуть прежнее настроение, она сдерживала мужа, приглашала гостей к столу, велела подавать очередные блюда, — все было напрасно.

Шлёма Фамилиант сел на своего конька, разошелся вовсю и на правах богатого родственника стал говорить, кивая в сторону шурина, о «нынешних отцах», приносящих своих детей в жертву, и тому подобных вещах...

Бедные родственники вынуждены были выслушивать рацеи богатого xозяина... Только Бетти, которая вообще терпеть не могла своего дядю, вскочила с места и стала торопливо одеваться. Не помогли мамашины просьбы и причитания, не помогли и клятвы тети Тойбы в том, что дядя никого не хотел задеть, говорил «вообще». Бетти распрощалась и вышла из дому. Следом за ней сбежал Рабинович, и «план» Сарры Шапиро разлетелся в пух и прах.

Из-за чего? Из-за пустяка!

Сарра чуть не плакала с досады. Весь обратный путь до дому прошел в разговорах с мужем на эту тему.

— У быка, — сказал Давид, — очень длинный язык, а толк в нем какой? Оч-чень тебе нужно было выкладывать все этому ханже!

— Чего ты меня попрекаешь? Это ведь твой шурин, а не мой.

— Я могу тебе подарить его на полном ходу, если хочешь!..

— Спасибо, не надо!

 

Глава 25

ПРОПАЖА ОТЫСКАЛАСЬ

 

Сарра Шапиро не из тех матерей, которые останавливаются на полпути, когда речь идет о счастье детей. Потеряв надежду на Шлёму Фамилианта, она стала искать других посредников и в конце концов нашла человека, на которого смело можно положиться, которому можно доверить тайну, человека порядочного, даже несколько больше, чем нужно...

Поверенным Сарры оказался товарищ квартиранта — Тумаркин, «сей остальной из стаи славной», злополучной чертовой дюжины медалистов, терпеливо ожидавших от министра просвещения ответа на свою настойчивую телеграмму. Всех медалистов уже давным-давно успели переловить поодиночке и отправить по этапу восвояси; и только одному Тумаркину фатально повезло... Ему удалось «обмануть» бдительное начальство довольно, впрочем, нехитрым приемом: он переходил от одного знакомого к другому, ночевал ежедневно на новом месте, входил в сомнительные сношения со старшими дворниками и околоточными надзирателями, валялся в лютые морозы на чердаках — словом, балансировал на канате и — благодарение Господу! — пережил зиму не хуже других евреев, ютящихся «наперекор стихии» в этом благословенном городе...

Тумаркин старался выбирать для ночлега места, уже проверенные сравнительно недавней облавой, и довольно часто наведывался к Рабиновичу.

В таких случаях Рабинович являлся в качестве ходатая к хозяйке, а та в свою очередь обращалась к мужу:

— Что делать? Не выбрасывать же его, в самом деле, на улицу в такой холод? Сходи, что ли, к дворнику, сунь ему какую-нибудь мелочь (чтоб он подавился!) и сговорись. Ты же умеешь разговаривать с этими типами!..

Последняя фраза была взяткой самомнению Давида Шапиро и должна была служить для умиротворения воинственного настроения квартирохозяина, предчувствовавшего недоброе от этих нелегальных ночевок. Но в конце концов Давид с Рабиновичем отправлялись к дворнику, сговаривались, а Сарра готовила нежданному гостю постель на стульях в комнате квартиранта, желала обоим спокойной ночи и уходила, полная тревоги за судьбу всего дома.

— Каково изволили почивать? — спрашивала Сарра у Тумаркина на следующее утро.

— Великолепно! — отвечал Тумаркин без зазрения совести, так как помимо того, что стулья обычно разъезжались в самом начале ночи, он и остаток ее проводил в бесконечных дискуссиях с Рабиновичем, вечно копавшимся в тонкостях и подробностях иудаизма.

Дискуссии вспыхивали при каждой встрече. Из соседней комнаты супруги Шапиро слышали, как один из спорщиков надрывался:

— Одно из двух: либо — либо! Либо поступайте все, как поступил Лапидус, либо соберитесь все, от мала до велика, и организуйте свое государство в вашей исторической стране. Докажите, что вы народ не только слова, но и дела!..

— Ш-ша, довольно! — кричит второй. — Противно слушать! Что это за выражения... «делайте, вы — народ»... Это во-первых! А во-вторыx...

— Вы когда-нибудь утихнете или нет? — стучит им в дверь Сарра. — Возмутительно! Самому негде спать, а еще и другому мешает...

Несмотря на несколько пренебрежительный тон, в котором Сарра говорила о Тумаркине, она именно его выбрала в хранители своей тайны и посредники между нею и квартирантом. Ей хотелось, чтобы он выведал у Рабиновича его намерения... Конечно, Тумаркин должен это сделать умно, тонко и дипломатично, потому что это, знаете ли, «деликатная материя».

Сарра сделала многозначительные глаза, а Тумаркин пощипывал бородку и, думая о чем-то постороннем, машинально покачивал головой...

Сарра уже совсем было собралась изложить Тумаркину суть дела, как вошла Бетти.

— Знаешь, мама, пропажа-то отыскалась!

— Какая пропажа?

— Володьку нашли!

— Володьку? Слава тебе Господи! Где же он был?

— Где он был, неизвестно, но теперь он здесь, у нашего двора. Мертвый.

Сарра даже шарахнулась в сторону.

— Мертвый? Володька — мертвый?

— Не только мертвый, но еще и убитый вдобавок.

— Убитый? — задрожала Сарра. — Володьку убили? Ах-ах! Славный мальчишка был! Кто же мог его убить?

— Кто знает? Изрезан, исколот... Очевидно, давно убили, он уже разлагаться стал...

— Где же его нашли?

— Говорю тебе, здесь, недалеко, около нашего двора. Вся улица полна народу. Евреи, русские, врачи, полиция...

Последнее слово особенно взбудоражило Сарру. Она вспомнила о Тумаркине.

— Ой, горе мое! Полиция!

Тумаркин, на которого слово «полиция» действовало не лучше, чем на Сарру, понял, что страх ее вызван главным образом его пребыванием в доме, и сказал:

— Не бойтесь! Во-первых, еще не ночь. Днем вообще не так страшно. А во-вторых, я сию минуту уйду. Мало ли что...

— Идите, идите! Только скорее, чтоб вас не заметили. Или нет, наоборот, идите медленно и спокойно, как полноправный гражданин. Понимаете?

Сарра выпроводила своего гостя, успев все-таки у самых дверей шепнуть ему, чтобы он завтра непременно пришел ночевать. Ей нужно поговорить с ним с глазу на глаз, потому что «вопрос такой». «Очень деликатная материя!»

«Деликатная материя!» — повторил бессознательно Тумаркин и вышел на улицу.

 

Глава 26

РЕХНУЛСЯ

 

Тумаркин, принявший на себя роль дипломатического представителя Сарры Шапиро, в один из ближайших дней пришел к Рабиновичу и приступил к исполнению своей «деликатной миссии» несколько своеобразно.

— Слушай! — сказал он Рабиновичу, с которым за последнее время окончательно сдружился и перешел даже на «ты». — Садись, пожалуйста, я должен поговорить с тобой серьезно и конфиденциально!

Рабинович побледнел и в первую минуту подумал: «Уж не узнали ли, кто я?» Он сел, закрыл плотнее двери, провел рукой по шевелюре и ответил:

— Говори! Какие такие у тебя секреты?

Тумаркин взял быка за рога:

— Скажи, пожалуйста, вот что: ты любишь хозяйскую дочь и она любит тебя, какого же черта ты тянешь?

Знаменитый «венский стул» затрещал под Рабиновичем. Он хотел подняться, но Тумаркин придержал его обеими руками и продолжал, уставившись прямо на него:

— Сиди, сиди! Что ты покраснел? Со мной, братец, можешь не церемониться, со мной можешь говорить начистоту! За чем, собственно, дело стало?

Для Рабиновича весь этот разговор был такой неожиданностью, что в первое мгновение он вообще лишился языка... Во-первых, он никак не мог сообразить, как можно о таких вещах говорить в таком легком тоне; во-вторых, откуда все это известно Тумаркину? Неужели от нее самой? И, ощущая невероятный сумбур в голове, он принялся шагать вдоль и поперек комнаты, чрезвычайно взволнованный.

— Слушай, Тумаркин! — сказал он наконец. — Ты — честный парень. Я знаю тебя! Скажи мне, откуда тебе все это известно?

— Какое тебе дело? Важен не источник, а то, что это верно! Ведь правда? Ты не станешь отрицать?

— Да не в этом дело, чудак! Я о другом говорю. Я хочу знать, не она ли сама тебе говорила об этом? Мне это необходимо знать...

Тумаркин приподнялся и снова присел.

— Ты что, спятил? Эге, брат! Да ты, оказывается, большущий дурень! Насколько я ее знаю — а я знаю ее меньше, чем ты, — она не из таких! Она скорее даст себе руку отрезать, чем станет постороннему человеку говорить о таких вещах...

Рабинович понял, кому принадлежит инициатива этих переговоров, и остался очень недоволен. Он предпочел бы «первоисточник», ведь с тех пор, как он любит ее, ему не пришлось ни одного слова услышать из ее уст.

Он сам уж неоднократно говорил о своих чувствах. Если не вполне открыто, то намеками, полусловами, — но она неуклонно молчит, а с того памятного вечера, когда они были в театре и встретили белоподкладочника Лапидуса, он перестал понимать Бетти: она то холодна и безразлична, то ласкова и внимательна, то ходит туча тучей, то оживлена, весела и приветлива.

Однажды Рабинович сказал ей:

— Вы, Бетти, для меня загадка!

— Уж на что лучшая загадка, чем вы сами! — отпарировала Бетти.

— Одним словом, ответа на мой вопрос нет! — сказал Тумаркин, которому надоело молчание товарища.

— Что я могу тебе сказать? — отвечал Рабинович, ушедший с головой в свои размышления. — Ничего я тебе сказать не могу...

— Почему, собственно?

— Потому что есть вещи, о которых даже самому близкому человеку не скажешь! Есть вещи...

— «Есть вещи», — передразнил Тумаркин, — «есть вещи»... — Что ты этим хочешь сказать?

— Что я хочу сказать?

— Ты хочешь сказать, что между вами — пропасть... Что она бедная девушка, а ты — богач! Будущий наследник тетки-миллионерши. Я знаю! Я, братец, все знаю!.. А если так.... — Тумаркин даже встал с места, — если так, то я тебе должен сказать откровенно, что ты — подлец!

Тирада эта произвела самый неожиданный эффект. Вместо того чтобы вскочить как ужаленному, вместо того чтобы вскипеть и оправдываться, Рабинович пригнулся к земле, выпрямился, снова пригнулся и, взявшись за бока, стал так оглушительно хохотать, что стены задрожали. Затем он свалился на кровать и, перекатываясь с боку на бок, хохотал чуть ли не до истерики, хохотал до тех пор, пока из соседней комнаты не прибежали перепуганные насмерть Сарра Шапиро и Бетти.

— Что случилось? В чем дело?

— Ваш квартирант рехнулся! — злобно крикнул Тумаркин и выбежал из комнаты.

С этого дня Тумаркин точно в воду канул.

— Провалился! — говорила Сарра. — Сквозь землю!

И никто, конечно, так не грустил по Тумаркину, как она. Он унес с собой одну из наиболее дорогих ей тайн.

 

Глава 27

ПЕРЕД ПАСХОЙ

 

Установилась предпасхальная погода. Несмотря на то что еврейская улица находится в городе, где далеко не каждый еврей может свободно переночевать, она приняла своеобразный предпраздничный вид.

Если присмотреться к замызганным домишкам, к оборванным евреям, к несчастным женщинам, к полуголым детишкам, если прислушаться к шуму и гомону, оглашающему весь квартал, — можно подумать, что находишься в самом сердце еврейской «черты оседлости», где не приходится иметь дело с полицией, где нет «старших дворников» и вопросов «правожительства».

И так же, как в черте оседлости, все здесь ожило, проснулось, высыпало на улицу. Все чистилось, готовилось, кишело, шумело и гудело. Канун пасхи! Евреи готовят встречу своему любимому весеннему празднику!

Еще большее оживление царит в «подрядах»[14] — шум, гам, беготня, толкотня... каждому хочется успеть пораньше.

В доме Шапиро заговорили о маце сейчас же после пурим. Толковали о ней на все лады. Разговоры эти заинтересовали Рабиновича.

О том, что евреи на пасху готовят такое «блюдо», он знал давно.

Но ему хотелось узнать точнее, что это за «блюдо» и как его едят.

Еще одна деталь занимала его: он не раз слыхивал и даже читал где-то, что евреи примешивают в мацу христианскую кровь.

Рабинович не очень доверял этим слухам, но все же ему хотелось докопаться до их источника.

Спросить кого-либо из товарищей он постеснялся. А заговорить об этом с Давидом Шапиро было просто небезопасно. Он мог бы поднять невероятную бучу.

Как-то Рабинович прочел вслух за столом заметку в местной газетке о том, что убийство Володьки совершено евреями с ритуальной целью. Давид Шапиро вскочил с места, вырвал из рук Рабиновича газету и вышвырнул ее в окно.

— Ты с ума сошел? — возмутилась Сарра.

— Туда ей и дорога! — заявил Давид. — Зачем еврею читать эти подлые листки, где печатается подобная пакость?

На другой день Рабинович намеренно купил ту же газету и прочел ее тайком.

Смерть Володьки широко обсуждалась на страницах этого листка. И Рабинович догадывался, чьих рук это дело, понимал, что Володьку, несомненно, прикончил отчим. Все же он не мог понять, зачем понадобилось убийце так изуродовать и искромсать свою несчастную жертву. По свидетельству газетки, на теле убитого насчитывалось 49 колотых ран. Почему 49? Что за сакраментальное число?..

Вполне понятно поэтому, что вопрос о выпечке мацы заинтересовал Рабиновича. Он обратился к хозяйке.

— Я никогда не видел, как пекут мацу! — признался он.

— Во-первых, по-еврейски говорят не «мацу», а «мацес». Во-вторых, если вы хотите посмотреть, потрудитесь завтра-послезавтра со мной в «подряд», и вы увидите. Только я должна вас предупредить, что там вам бездельничать не позволят! Заставят работать! Вы должны будете помогать!

Рабинович чуть не подпрыгнул от радости.

— Помогать печь мацу? О!..

— Не мацу, а мацес! Я вам тысячу раз говорила, чтобы вы не изъяснялись, как гой!

— Ладно — мацес, мацес!.. А что я там буду делать?

— Уж вам там скажут! — говорит Сарра и мысленно с удовольствием представляет себе картину: Рабинович — медалист и миллионер — за работой наряду с нищими еврейками... Ха-ха-ха!..

— В чем дело, мама? — спрашивает, входя из другой комнаты, Бетти.

Сарра с удовольствием рассказывает ей и снова заливается веселым смехом.

— Ну и что ж? — говорит Бетти. — Я тоже хочу присутствовать при этом! Говорят, очень весело!

— И я тоже! — заявляет Сёмка.

— Хорошо, и ты тоже! — говорит ему Рабинович, глядя благодарными глазами на Бетти.

 

***

 

Чуть свет поднялась Сарра. Нужно было свезти в «подряд» муку для мацы. Подрядила извозчика, выправила Сёмку в гимназию, присмотрела, чтоб он не зажилил утренней молитвы (медаль медалью, а молитва молитвой!), и уж собралась ехать, как увидала квартиранта и Бетти, готовых ее сопровождать.

— Да вы на самом деле, что ли, собрались мацу печь? — спросила радостно Сарра, любуясь прекрасной парочкой. — Ну что же, едем! Но, чур, не раскаиваться! Лодырничать вам не дадут!

Уселись втроем и поехали.

Утро выдалось прекрасное. Над головой голубело ясное небо. Солнце пригревало по-весеннему, а легкий теплый ветерок будто шептал шаловливо на ухо о том, что пора вместе с зимним настроением скинуть и зимнюю одежду, одеться полегче. Дело ведь идет к весне! К пасхе!

О, кто еще любит так же горячо этот весенний праздник, как еврейская улица? Как несчастные еврейские детишки? Вот они выползли, точно червячки, из темных, сырых, покрытых плесенью углов. Еле дожили до весны! Вот оно — синее небо! Вот оно — яркое солнце! Сюда, сюда, ребятишки! Не бойтесь быстро бегущих ручейков! Засучите штанишки повыше, и пойдем глазеть... Сколько там народу! Мужчины, женщины, мальчики, девочки... Как звезд на небе! Кто пешком, кто на подводе. А на подводах мешки с мукой. Следом идут хозяйки. Тянутся в «подряд» печь мацу. Мацу! Впервые за всю свою жизнь Рабинович видит столько еврейских детей. Оборванные, полуголые, босые, с изможденными личиками, с изголодавшимися глазами... И все же как они все веселы, оживлены и счастливы! Как это понять? Нет, тут не понимать, а чувствовать надо! Пережить самому, родиться на этой еврейской улице и жить ее жизнью, вырасти нужно тут, в нищете, в нужде...

— Ну, вот и «подряд»! — говорит Сарра с подводы. За ней слезают Рабинович и Бетти.

Широкий двор, большое кирпичное здание — какой-то завод. Внизу, в подвале, — просторная комната, освещенная газовыми рожками. Зияет огненная пасть огромной печи. По стенам новые, начисто выструганные столы. Евреи в балахонах, женщины в белых передниках, девушки с лукаво смеющимися глазами. Говор, шум, точно на ярмарке. Таков «подряд», где пекут мацу.

— Хорошо, что вы вовремя приехали! — встречает Сарру пекарь Пейсах-Герш, мужчина с блеклым лицом и жидкой растительностью на выдающемся подбородке. — А уж мы собирались выключить вас из очереди!

— Досталось бы вам от моего мужа! — говорит Сарра. — Ведь вы его знаете!

— Знаю, знаю! У меня хорошая память! — отвечает Пейсах-Герш и, повернувшись в сторону работников, вдруг начинает сыпать зычным голосом раешника на особом «подрядном» диалекте:

— Эй вы, бабы, молодицы! Подоткните сподницы! Разговоры кончайте! Работу начинайте! Муку в ушаты! Мацу на лопаты! Реб Залманбер, очнитесь, живей шевелитесь! Поменьше шума, голубушка Фрума! Веселей, ребята! Не торчи торчком! Вертись волчком!..

— В добрый, счастливый час! — говорит Сарра, засучивая рукава.

 

Глава 28

«ТАЙНА МАЦЫ»

 

Рабинович-Попов, пришедший в «подряд» наблюдать, как евреи пекут мацу, решил глядеть в оба. Он дал себе слово раз навсегда покончить со своими сомнениями, избавиться от давившего его кошмара, особенно терзавшего его последние дни, после загадочного убийства несчастного Володьки. В убийстве было так много жутких моментов, а газеты известного сорта до того оживленно комментировали всю эту печальную историю, что в душу Рабиновича, несмотря на все передовые взгляды и полное отсутствие чувства национальной вражды, нет-нет да и закрадывалось какое-то болезненное любопытство...

«Ясно как день, — распиналась черносотенная газета, — что убийство несчастного Володи — дело еврейских рук... Они не только убили его, но и замучили, выкачали из живого всю кровь! Сначала нанесли 49 колотых ран и только потом уж проткнули ему шилом сердце!»

Другие газеты не ограничивались «голыми фактами», а с видом знатоков пресловутых кабалистических тайн доказывали, что евреи не могут обойтись без крови при выпечке мацы и что кровь они берут от христианского мальчика не старше 15 лет и т.д. и т.д. В их описании евреи превращались в заматерелых людоедов, дикарей.

Рабинович не мог, конечно, верить всей этой белиберде. Слишком уж белыми нитками были шиты все эти «обстоятельные подробности». Но все же хотелось «лично убедиться». Он наблюдал, не отрывая глаз, за всеми этапами процесса... Весело и оживленно принялись за работу. Мигом вскрыли мешки с мукой. Зачерпнули новым деревянным ковшом воду, смешали ее с мукой в большом, ярко начищенном медном тазу. Две белые, чистые женские руки замесили тесто. Мягкое тесто переложили на свежевыструганный стол, разрезали на мелкие куски. Каждый кусок под ловкими руками работниц быстро превращался в тонко раскатанный опреснок. Операцию завершал парень с зубчатым колесиком в руках: он быстро проводил своим инструментом несколько раз вдоль и поперек пунктирными линиями... Со стола маца попадала к Залманберу на лопату, а лопату принимал сам Пейсах-Герш, который самолично сажал мацу в печь. Минуту спустя доносился приятный своеобразный запах поджаристой мацы, которая, как представлялось Рабиновичу, должна соблазнительно хрустеть на зубаx...

«И это все? А где же церемония, ритуал?» — думал Рабинович. Стыд и угрызения совести за недавние сомнения наполнили его.

— Чего вы стоите, как наблюдатель? — спросила его Сарра. — Будьте любезны, засучите-ка рукава и принимайтесь за работу! Не стойте без дела, ведь мы, кажется, условились с вами?

— Я с удовольствием! Что же мне делать?

— Что делать? Помогайте ссыпать муку, а Бетти будет воду наливать.

Сарра Шапиро в этот день была очень оживлена. Да и во всем «подряде» как-то по-особому было весело.

Рабинович стал засучивать рукава.

— Не так!.. Ну, не так же, — заметила Бетти и сама принялась засучивать ему рукава.

Рабинович был в восторге. Каждое прикосновение пальцев Бетти к его обнаженным рукам пробегало по всему телу, точно электрический ток, обжигая сердце. Он чувствовал запах ее волос и теплоту ее тела... У него кружилась голова.

«До каких пор? Доколе тянуть? Вот упаду сейчас к ее ногам!»

Но в это время Рабинович встретился взглядом с ее прекрасными понимающими глазами, глядевшими на него ласково и в то же время строго и будто предупреждавшими: «Не сейчас! И не здесь!»

Он замечает, что на них обоих устремлены лукавые взгляды девушек и молодых женщин, догадавшихся, что это — жених и невеста. А женщины постарше шептали Сарре:

— Жених?.. Дай Бог счастья!

Сарра не отвечала ни «да», ни «нет». Она улыбалась и с легким вздохом думала про себя: дай Бог, вашими устами да мед пить!

 

***

 

С ловкостью заправского жонглера переносил Пейсах-Герш целые охапки мацы, не поломав при этом ни одной, и грузил ее на подводу.

Сарра расплатилась, выслушав кучу самых добрых пожеланий, и вместе с одевшимися уже Рабиновичем и Бетти собралась домой.

— Ну, вы, дети, поезжайте домой, а я пойду за подводой!

Слово «дети», произнесенное с подчеркнутой нежностью, разлилось теплой волной по сердцам молодых людей. Оба покраснели.

— Мы лучше поедем все вместе, с мамашей и с мацой! — сказал Рабинович, обращаясь к Бетти.

— Мама, слышишь, что он говорит? — спросила Бетти смеясь.

— Слышу! Он не знает, что за мацой надо пешком следовать.

— Пешком так пешком! — согласился Рабинович и стал глядеть, как накладывают мацу.

Укладывая дома мацу в шкаф, Сарра заметила, что Рабинович глаз не спускает с ее рук. Она решила, что Рабиновичу хочется отведать мацы, и рассмеялась:

— Чего вы смотрите, как кот на сметану? Небось хотите попробовать? Скажите правду?

Рабинович хотел бы сказать правду, но ему мучительно стыдно самого себя. И чтобы не выдать себя, признался, что действительно не прочь был бы попробовать.

— Ишь вы какой! — сказала весело Сарра. — Можете потерпеть до праздника, ничего вам не сделается! Разве вы не знаете, что теперь мацу есть еще нельзя? Что теперь за такие штуки по рукам бьют?

И, смеясь, заперла шкаф на ключ.

 

Глава 29

ЛЮДИ-МУХИ

 

Вырвавшись из домашней предпраздничной толчеи, Рабинович кликнул извозчика, назвал улицу и номер дома и поехал, напевая:

 

Вдоль по улице широкой

Молодой кузнец идет,

Он идет, он идет,

Песню с присвистом поет.

 

Рабинович был прекрасно настроен: все больше и больше росла в нем уверенность, что Бетти любит его. Об этом говорили не «конкретные факты», а те мелкие, отдельные, едва уловимые движения, из которых складываются отношения и которые свидетельствуют о серьезном чувстве лучше и вернее, нежели многословные, тяжелые и почти всегда глупые объяснения в любви...

Молодых людей безотчетно влекло друг к другу, и казалось, что для завершения круга остается сделать один короткий шаг: поговорить с отцом или, еще вернее, с матерью. Рабинович уже много раз собирался начать этот разговор, но всякий раз вспоминал о разделяющей его и Бетти преграде, вспоминал отношение Бетти к этому вопросу, встречу с Лапидусом в театре и разговор после встречи. Этого было достаточно, чтобы отложить объяснение до другого раза и искать какого-нибудь выхода из создавшегося положения.

Что же все-таки предпринять? После долгих размышлений Рабинович решил обратиться за советом к еврейскому раввину.

Осторожно стал расспрашивать хозяина, кто исполняет в этом городе обязанности раввина и что он за человек.

Давид Шапиро сообщил ему, что в городе имеется несколько раввинов, но особенно расхвалил одного, пользующегося исключительным авторитетом во всех слоях местного еврейского населения. Это человек чрезвычайно сведущий не только в вопросах еврейской веры, но светски образованный. К нему приходят за советом, за разъяснениями спорных вопросов и даже с тяжбами.

К нему-то Рабинович и направлялся в это прекрасное утро.

Просторная комната, в которую попал Рабинович, была полна людей и очень напоминала бы приемную врача, если бы в ней не было так шумно. Все говорили одновременно, волновались, жестикулировали.

Запаса еврейских слов, приобретенного Рабиновичем за зиму в семье Шапиро, было достаточно для того, чтобы понять, что речь идет все о том же убитом Володьке...

— Несчастье, навет, погром!

Эти слова чаще всего повторялись в разговоре.

Рабинович понял их волнение. Еще только накануне он прочел несколько статей в черносотенных газетах, почти открыто призывавших к расправе с евреями, к мести за пролитую ими невинную кровь несчастного Володи... Об этом шла речь в приемной раввина. Рабинович удивлялся тому, что все эти люди говорят так быстро — «тысяча слов в минуту» — и все же понимают друг друга...

«Люди-мухи, — подумал он. — Жужжат, как мухи, слабы, как мухи, и, словно мух, их можно, кажется, разогнать одним зычным окриком, одним движением руки...»

Вдруг все смолкли и, как один, встали, глядя с исключительным уважением на человека, появившегося в дверях.

То был человек невысокого роста, средних лет, с моложавым лицом и очень большими черными глазами. Одетый по-светски, если не считать длиннополого сюртука, он производил очень внушительное впечатление.

Это был раввин.

Рабинович пришел к раввину с заранее выработанным планом действий. Он решил было рассказать историю «своего близкого товарища» — христианина, влюбившегося в еврейскую девушку. Девушка не может и не хочет креститься, и влюбленному «товарищу» остается только один путь: перейти в иудейство. И вот он, Рабинович, как поверенный этого самого «товарища», пришел узнать кое-какие подробности, познакомиться поближе с догматами иудейской веры, так как «товарищ» плоховато осведомлен обо всем этом и вообще не принадлежит к числу горячо верующих...

Так приготовился действовать Рабинович. Но, переступив порог кабинета и оставшись с глазу на глаз с раввином, он почувствовал, что имеет дело с человеком, которому можно доверять, с которым вся эта сомнительная дипломатия бессмысленна. И Рабинович рассказал напрямик всю правду о себе, не упомянув только о том, что живет под еврейской фамилией. Раввин спокойно слушал, дал Рабиновичу высказаться и, когда тот кончил, сказал со вздохом:

— Я не стану спрашивать у вас, кто вы и кто эта девушка. Поскольку вы сами этого не говорите, постольку это, очевидно, тайна... Должен вам сказать, что я, к глубокому сожалению, ничем не могу помочь вам и совета для вас у меня нет. Я очень сочувствую вам, молодой человек! Мне вас глубоко жаль!

Рабинович насторожился: «Жаль?»

— Мне очень жаль вас! — повторил раввин. — В этом государстве мытарствуют шесть миллионов евреев. Вся страна ломает себе голову над вопросом: как от них избавиться? А вы хотите стать одним из этих несчастных, загнанных и презираемыx... Вы хотите положить начало седьмому миллиону мучеников?

Рабинович был ошеломлен: и самые слова, и спокойный тон, и великолепный русский язык, на котором было сказано все это, произвели на него совершенно неожиданное впечатление...

Раввин как бы угадал мысли своего собеседника.

— Вы удивлены, что я, раввин, говорю вам такие вещи? Но я думаю, что это долг каждого духовного лица. Мы обязаны предупреждать всех, кто приходит к нам с намерением подобного рода...

— Но ведь я говорил вам о том, что побудило меня обратиться к вам! — сказал Рабинович, покраснев. — Я... люблю и любим! Другого пути для меня нет...

— Основание слишком слабое для такого шага! Мы, например, относимся одинаково к ренегату, перешедшему в другую веру ради диплома, «правожительства» или женщины... Разумеется, последний стимул кажется нам более уважительным, психологический момент здесь глубже, но... компромисс остается компромиссом...

После короткой паузы раввин продолжал:

— Я не говорю о вере как о таковой. Вера по нынешним временам вообще слабовата... И у ваших, и у наших! Я говорю о народе: можете ли вы, положа руку на сердце, сказать себе самому, что вы не делаете никакой разницы между русским и евреем?

— Для меня это все равно! — горячо перебил Рабинович. — Девушку, о которой я вам говорил, я люблю настолько сильно, что для меня не может существовать такого препятствия! Ничего другого я и знать не хочу!..

— Охотно верю и сочувствую! Любовь, конечно, чувство, не знающее преград и расовых различий. Но я вам, молодой человек, должен все же сказать, что, согласно нашей поговорке, «нельзя любить жену, если не любишь всей ее семьи»... А у нас, знаете, «семья» не из тех, что пользуется любовью, и особенно в последнее время! Вот взгляните, до чего мы дожили! — с горькой усмешкой сказал раввин и протянул Рабиновичу погромный листок, в котором на видном месте красовалась статья под энергичным заголовком:

«Кровь за кровь!..»

Рабинович взглянул на листок и заметил:

— Это я читал еще вчера... Не подлежит никакому сомнению, что статья эта принадлежит перу человека, утратившего все остатки совести и порядочности! И я не верю, чтобы нашелся хоть один приличный христианин, которого не стошнило бы от подобных писаний, который не понял бы, что все это отвратительная ложь...

— И все же можно найти не одну тысячу русских, которые верят в эту галиматью. Скажите: вы, как честный человек, можете ли утверждать, что у вас у самого ни разу не мелькнула такая мысль: а может быть, это и правда?..

Глядевшие на Рабиновича глаза говорили, что ему незачем скрывать. И Рабинович не скрыл своих сомнений, прибавив, что в данном случае он как раз нисколько не сомневался, так как никто, может быть, не знает об убийстве Володи так хорошо, как именно он, знавший мальчика и условия, в которых он жил... Больше того: он убежден и даже имеет прямые доказательства тому, что убийство это — дело рук отчима Володи, единственного человека, в интересах которого было убрать ненавистного ему мальчика...

— Вы знали мальчика? — спросил раввин с изменившимся лицом. — И отчима и мать? У вас имеются доказательства? Но какое отношение вы могли иметь ко всей этой компании?

— О, я их всех знаю хорошо! — уклончиво отвечал Рабинович, боясь проговориться, чтобы не впутать в это дело своих квартирохозяев и тем самым не выдать, что он живет там под чужим именем. Желая замять вопрос, Рабинович перевел разговор на другую тему: — Скажите, уважаемый раввин, откуда, собственно, берется эта нелепая легенда о христианской крови? И почему эту гнусность приписывают именно евреям, а не какой-дибо другой народности?

Раввин разглядывал своего гостя и думал: «Что за странный человек! Влюблен в еврейскую девушку, готов ради нее принять иудейство; говорит, что убежден в нелепости «легенды», и все же задает такие вопросы? И к тому еще лично знаком с семейкой убитого Володи Чигиринского...»

В голове раввина мелькнула мысль: «Уж не провокатор ли?» Но нет! Слишком честное лицо, слишком правдивые глаза.

— Видите, молодой человек, как не нужно спешить с серьезным решением? — сказал раввин. — Вашим последним вопросом вы лишний раз доказали, что ваша готовность к серьезному шагу весьма проблематична. Что «семьи» своей возлюбленной вы не знаете! И от твердого убеждения в том, что легенда о крови нелепа, вы еще, в сущности, очень далеки! Да это и понятно! Вы нас попросту не знаете! Или знаете так же, как китайцев... Вы слыхали об евреях, вам наговорили, что вот, мол, они такие-то и такие-то, что у них имеются тайные секты; а у сект — тайные обычаи... Проштудировать вопрос от начала до конца, добраться до первоисточников — на это у нас охотников мало; а между тем только таким путем и можно убедиться, что все эти бредни до такой степени чужды еврейскому народу, что тут и опровергать смешно!.. Если бы вы захотели поинтересоваться этим вопросом, я мог бы вам предложить кое-какую литературу.

Раввин отобрал увесистую пачку книг по вопросу о «ритуальных убийствах» и кровавых наветах и передал ее Рабиновичу. В это время в дверях показалась женская фигура, очевидно жена раввина, и что-то сказала. Рабинович понял, что слишком задержал раввина своей беседой, и начал прощаться. К основному вопросу беседы он уже не возвращался. Понял, что это не так просто, как казалось. Понял, что Лапидусу, очевидно, было гораздо легче уйти от еврейства, чем ему войти: слишком горд этот народ, слишком самоуверен, несмотря на то что все его презирают... К тому же Рабиновичу стало ясно, что он действительно поторопился... Оставалось только уйти...

Но раввин несколько задержал своего гостя...

— Однако, — сказал он, — вернемся к прерванному разговору. Насколько я мог понять, вы близко знаете семью убитого Чигиринского и убеждены в том, что убийца — отчим? Мы все так думаем, даже убеждены в этом. Но что делать, когда столько людей жаждут еврейского погрома!.. Вы видите, какая бешеная агитация ведется: «ритуал, ритуал!» И как раз, на наше несчастье, это должно было случиться перед пасхой!.. О, если бы вы согласились выступить! Вы давно знаете этих людей?

Рабинович-Попов снова побоялся проговориться и вместо ответа на вопрос спросил:

— Еще одно: скажите, почему эта пресловутая легенда оживает каждый раз именно перед пасхой?

— Это очень просто, — сказал раввин, уже стоя вместе с гостем у выхода. — Я вам поясню это примером. Рассказывают, что жил некогда стрелок, который ни разу в жизни не промахнулся. Так как такой феномен реально немыслим, окружающие стали внимательно приглядываться к нему и очень скоро выяснили секрет его неизменного успеxа. Оказалось, что он раньше стреляет, а круг на мишени чертит вокруг того места, куда он попал!.. Это, конечно, притча, а объяснение вы найдете в книгах, которые я предложил вашему вниманию. Я надеюсь, что вы ко мне наведаетесь сейчас же после праздника. То, что вы сообщили о Чигиринском, очень важно! Вы могли бы помочь торжеству правды при расследовании. Это было бы, конечно, актом высшей справедливости, и я думаю, что ваш долг, долг порядочного человека и честного xристианина...

— О, будьте уверены! Пусть только начнется расследование. Даю вам честное слово! Вот вам моя рука!

И раввин, пожимая с благодарностью протянутую руку, ответил:

— Я верю вам! Ваши глаза говорят мне, что я не ошибаюсь! Остается только пожалеть, что на свете так мало людей, желающих узнать нас поближе.

С особенно теплым чувством распрощался Рабинович с раввином. Он вышел на улицу в повышенном настроении и с пачкой книг под мышкой.

 

Глава 30

ЕЩЕ ОДНО ОТКРЫТИЕ САРРЫ

 

Уборка в доме развернулась во всю ширь. Сарра работала с увлечением и утроенной энергией. Горы скопившегося мусора были выметены; книги в шкафах пересмотрены и переложены; невероятное количество исписанной бумаги предано сожжению.

— Несчастье, да и только! Дом полон ученых и писак! Все пишут! Сёмка пишет, Бетти пишет, квартирант пишет... В «хомец»! Все в «хомец»!..[15]

Очищая таким образом без пощады все шкафы, ящики и мышиные норы, Сарра добралась и до комнаты Рабиновича. Она решила и там навести порядок: а вдруг у него в столе имеется «хомец»?

Не без труда открыла Сарра ящик стола (ящик, как известно, обладал замечательной способностью не открываться, когда он задвинут, и не закрываться, когда он открыт) и обнаружила целый клад...

Во-первых, она увидела среди бумаг фотографию своей дочери.

— Откуда к нему попала карточка Бетти? Очевидно, сама Бетти подарила ему втайне от нас. Дело, стало быть, на мази!.. А еще ломается, противная девчонка, слушать не хочет о сватовстве!.. Ну да ладно! Придете скоро, голубчики, к мамаше благословения просить! Ох, хоть бы уж дожить до этого часа!

Так думала Сарра, приводя в порядок ящик письменного стола. Укладывая на место фотографию дочери, она наткнулась на небольшую записную книжку без переплета, с надписью крупными буквами: «Мой дневник».

— Его дневник? — пробормотала про себя Сарра и почувствовала, что сердце у нее усиленно бьется и как-то неестественно ширится. Она, конечно, не стала бы читать: какое ей дело до дневника постороннего человека!.. Но разве он посторонний человек? Разве то, что в ящике находится фотография Бетти, не дает ей права заглянуть в дневник? Да и что у него за секреты могут быть? Наверно, пишет про Бетти...

И Сарра стала пересматривать книжечку.

Ну, конечно! Страницы пестрят именем ее дочери:

«Сегодня гулял с Бетти...» «Завтра иду с Бетти в театр...» «Бетти говорит...» «Бетти рассмеялась...» «Бетти молчала...» И тому подобные чрезвычайно важные сообщения!..

Ужасную ерунду записывает этот Рабинович: «Вчера я был у хасидов и танцевал вместе с ними...» Ах, это про вечер у Фамилианта!.. Подумаешь, какое событие!.. Или вот: «Ура! Сегодня лично присутствовал при выпечке мацы и очень доволен!» Тоже счастье необыкновенное! Чудак!

Еще запись: «Завтра иду к раввину побеседовать о догматах и о ритуале...» Это еще что за чертовщина? И слова какие-то дикие!..

Сарра Шапиро, положительно разочарованная, положила дневник на место и хотела уже закрывать ящик, но вдруг заметила среди бумаг уголок розового листа бумаги, исписанного женским почерком...

«Уж не Бетти ли пишет ему? — мелькнуло в голове Сарры. Она извлекла письмо. — Нет, не Бетти! Незнакомый почерк. А, это, наверно, от тетки-миллионерши... И, разумеется, речь идет о предполагаемом браке Рабиновича с Бетти!.. Интересно, что думает об этом тетка?»

Разумеется, Сарра не стала бы читать чужие письма, даже теткины. Но поскольку она обнаружила в столе фотографию дочери и уже ознакомилась с дневником квартиранта, постольку, пожалуй, ничего страшного не будет, если она хотя бы одним глазком пробежит и это письмо... Но_ вот странность! Имя тетки начинается, как известно, с буквы «Л» (Лия), а письмо подписано буквой «П». «Твоя вечно тебя любящая, целующая и обнимающая Вера П.»...

— Кто же это «Вера П.», которая «целует и обнимает» Рабиновича? Что это за любовь такая, да еще «вечная»?

Сарра сама не знает, что с ней сталось после прочтения письма. Ей показалось, что кто-то чужой вошел в комнату и оклеветал Рабиновича!..

В письме были такие строки:

«Дорогой мой! Твои письма в последнее время становятся все реже и короче. Папа говорит, что ты скоро совсем перестанешь писать... Папа в последнее время стал капризнее обыкновенного. Он скучает, хотя не говорит об этом никому. Ты представляешь себе, дорогой мой Гриша, как мы все ждем пасхи! Я считаю дни и не перестаю молиться за тебя! Обрадуй нас всех к празднику доброй вестью, и больше всех меня — твою, тебя любящую, целующую и обнимающую Веру П.».

Сарра положила на место письмо, закрыла ящик и снова принялась за работу. Но работа уж не клеилась. Энергии — как не бывало. Мысли были прикованы к розовому письму.

«Что это за Вера П., которая «целует и обнимает»?! Кто она? Девица, влюбленная в Рабиновича? Но по какому праву она с ним на «ты» и вешается ему на шею?.. Невеста? Но неужели же он об этом за все время ни разу не упомянул бы? Мог ли бы он, имея невесту, затеять роман с Бетти? Что же это? Две невесты? Нет! Невозможно! Рабинович не такой человек! Не может этого быть!»

Что теперь делать? Спросить его самого? Но это значит — выдать себя. Сказать дочери? Но, во-первых, от Бетти за это может основательно влететь, а во-вторых, она, может быть, ничего и не подозревает. Зачем же ей портить настроение?..» Напрасно ломала себе голову бедная Сарра. Ей и в мысль не могло прийти, что «Вера П.» — всего только родная сестра квартиранта — Вера Попова.

 

***

 

Звонок прервал размышления Сарры.

Пришел Сёмка раньше обычного.

— Почему ты так рано?

Оказалось, что сегодня их всех, и евреев и русских, распустили на пасхальные каникулы. Сёмка, собственно, должен был бы радоваться, Но он отнюдь не обнаруживал радостного настроения. Несколько минут мальчик крепился и потом вдруг разревелся.

— Господь с тобой, Сёмочка! Что случилось? Отметки скверные?..

— Н-нет... Прекрасные... Пятерки...

— Так в чем же дело?

Из отрывочных, между всхлипываниями, слов удалось выяснить, что Сёмку основательно поколотили...

— Кто?!

— Русские гимназисты старших классов, Когда все мы вышли на улицу, меня разложили и стали бить вот сюда, и сюда, и сюда...

— Господи! Горе мое! За что же?

— За Чигиринского...

— За какого Чигиринского?

— За Володьку, которого мы убили... Они говорят, что мы выкачали из него кровь для мацы...

И Сёмка расплакался, вытирая по-ребячьи глаза обеими руками, а Сарра стала изливать свою злобу, призывая все возможные и невозможные проклятия на головы своих врагов...

В этот момент стали сходиться к раннему предпраздничному обеду. Пришел Давид, за ним Бетти и последним квартирант.

Весь дом был взбудоражен. Все чувствовали, что надвигается черная туча, грозит какое-то несчастье... Необычная смерть несчастного Володьки нависла грозным предзнаменованием над всем еврейским населением города, и больше всего — над злополучной семьей Шапиро, имевшей несчастье жить по соседству с Кириллиxой...

Как всегда в таких случаях, члены семьи стали винить один другого в том, что именно другой вел и поддерживал знакомство с «семейкой» убитого Володьки.

Первым выступил Давид Шапиро, налетевший на жену: зачем она водится с такими соседями? Он, Давид, прожил бы в этом доме еще десять, двадцать лет, сто лет и не заводил бы знакомства с пьяным Кириллом и его женой, не стал бы уговаривать квартиранта заниматься с их сынком. Что за ровня ему пьяный Кирилл? И зачем было нужно Сёмке играть в лошадки именно с Володькой? Филиппике Давида, казалось, не будет ни конца, ни краю...

— Ну, ты уже кончил? — спросила Сарра. — Может быть, ты и другому дашь слово сказать?

— Пожалуйста! Хоть десять тысяч слов!

— Так я тебе скажу, что ты — сумасшедший, курьерский поезд!

— Здравствуйте! Слыхали такие новости?

— Если бы ты не торопился и не летел бы на всех парах, ты бы знал, что знакомством с Кириллихой мы обязаны твоей дочери. А кто придумал этот план, чтобы Рабинович занимался с Володькой, я не знаю. Кажется, он сам и предложил...

В комнату вошел Рабинович и, услыхав свое имя, устремил на Бетти вопрошающий взгляд. О чем тут речь?

— Ты ошибаешься, мама! — сказала Бетти по-русски. — Мысль о занятиях Рабиновича с Володькой принадлежит Сёмке. Сёмка хвастал перед Володькой своими пятерками. А Володька сказал, что, если бы у него был репетитор, он бы тоже получал в училище пятерки и, может быть, отчим тогда не избивал бы его с таким остервенением. Сёмка проникся жалостью к Володьке и стал упрашивать Рабиновича заниматься с Володькой хотя бы по получасу в день. Разве это не так, Сёмка?

— К чему тебе подтверждения? Тебе верят и без присяжных свидетелей! — огрызалась Сарра, чувствуя озлобление на квартиранта за обнаруженное розовое письмо, а на Бетти — за то, что она защищает Рабиновича и тем самым взваливает всю вину на бедного Сёмку. Мало того, что его побили мальчишки, ему еще и папаша баню устроит...

Сарра угадала, Давиду нужно было сорвать на ком-нибудь злобу. Он пошел по линии наименьшего сопротивления и начал отчитывать несчастного Сёмку:

— И хорошо сделали, что побили! Пускай мальчишка знает, с кем водить знакомство, кого жалеть!.. Так ему и надо! Да будут благословенны руки, побившие его!..

Сёмке, очевидно, суждено было в этот день быть козлом отпущения. Атмосфера в доме сгущалась. Пахло грозой. Все это чувствовали и все были возбуждены, но больше всех кипел Рабинович. Когда за обедом ему рассказали печальную историю Сёмки, он вспыхнул и бросил еду. Никто никогда не видал его в таком состоянии сильнейшего раздражения. Всегда приветливый, спокойный, уравновешенный, Рабинович теперь был неузнаваем.

— Я им этого не спущу! — гремел он. — Сейчас иду к инспектору, к директору, к черту!.. Я им покажу!.. Всю гимназию вверх дном переворочу!..

— Ш-ша! Не торопитесь переворачивать гимназию! — сказал Давид Шапиро. — Вашей беготней и разговорами вы ничего не добьетесь! Мы — евреи, они — христиане. Дело пропащее!

Но Рабинович успокоиться не мог.

— Как это пропащее? Ничего не пропало! Нельзя же молчать!

— Ха-ха! — горько рассмеялся Давид. — Ну, а если вы будете кричать и кипятиться, чем вы поможете? Вы добьетесь только одного: малыша выбросят из гимназии, а мы останемся без правожительства!.. Вот до чего вы доиграетесь!

Рабинович смотрел на хозяина с безграничным изумлением.

Давид продолжал:

— Что вы смотрите на меня? Я знаю, о чем говорю!.. У вас это очень просто: есть правожительство, нет правожительства. Чуть что, вы снялись с места и — будьте здоровы! А я, знаете ли, терпеть не могу, когда мною начинает усиленно интересоваться полиция. Довольно! Мне уж это надоело. Вот оно где у меня — это правожительство!..

Давид провел рукой вокруг шеи, а Рабинович перестал возражать. Он думал: «Когда у людей в голове одна только мысль — о правожительстве, что может выйти хорошего?..»

А Давид Шапиро говорил:

— Э, знаете, если бы каждую мелочь принимали близко к сердцу, нам ничего не оставалось бы, как лежать всю жизнь ничком и плакать... Нужно ли искать больших оскорблений, чем то, что последние дни преподносят газеты? Эти отвратительные инсинуации о крови!..

Рабинович сделал безуспешную попытку вставить слово.

— Ну, что вы мне скажете нового? — прервал его Давид. — Наперед знаю все ваши возражения: «честь», «благородное возмущение». Все это так. Конечно, обидно и больно, особенно когда нападают на невинного ребенка. Но нельзя забывать, что мы — евреи и в какое время мы живем! Но и это минует! Будет время — они жестоко раскаются! А Сёмка?.. Ну, что поделаешь? Авось до свадьбы заживет!..

Рабинович понял, что все разговоры бесцельны: этого человека не проймешь! Странный человек! Удивительный народ! Своеобразная психология.

— Ну, будет реветь, дурачок! — сказал Давид, обращаясь к Сёмке. — Мы еще с ними посчитаемся! Поди-ка лучше оденься: пойдем на Александровскую. Я куплю тебе к празднику новые сапожки. А оттуда сходим еще в погребок за вином...

Как рукой сняло Сёмкины слезы! Он забыл все перипетии сегодняшнего дня и побежал одеваться.

— Ну, торопись, торопись! — говорил отец.— Живо! Не забудь, что сегодня канун пасхи. Расхватают все сапоги и вина к празднику нам не оставят...

 

Глава 31

НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ

 

Давид Шапиро только что вернулся из бани красный, как вареный рак, с аккуратно подстриженными пейсами и бородкой и в данный момент облачался в крахмальную рубаху и с переменным успехом воевал с запонками, галстуком и прочими деталями праздничного туалета.

В соседней комнате Бетти делала себе новую модную прическу.

Только Сёмка был уже вполне готов к празднику. Новенький, застегнутый на все пуговицы мундир, скрипящие и пахнущие кожей новые сапоги и ароматы, доносившиеся из кухни, — все это напоминало о близком «сейдере»[16]. Готовясь к нему, Сёмка просматривал «Агаду»[17].

Это было одно из тех старинных иллюстрированных изданий, которые в порядочном еврейском доме с незапамятных времен переходят из рода в род, прячась в закоулке в течение всего года и неизменно появляясь на виду к пасхе.

Сёмку привлекал не столько самый текст, снабженный многочисленными комментариями, сколько иллюстрации. О художественности последних можно было спорить, но тем более они заинтересовывали. Особенно выделялась неизвестно по какой причине попавшая сюда иллюстрация, изображавшая жертвоприношение Авраама. Благодушный и самоотверженный патриарх выглядел здесь, как разбойник с большой дороги, убивающий своего единственного сына не столько по велению Божьему, сколько из личных побуждений. Разбойничьего облика Авраама ничуть не умаляли чудовищно растрепанные пейсы, а кавказский кинжал, которым он собирался пронзить свою жертву, только подчеркивал нелепость рисунка. Разглядывая эту «картинку», Сёмка переживал самые разнообразные чувства от страха за несчастного Исаака до радостного сознания, что ангел Божий поспел вовремя, чтобы отвести кинжал отца от сердца сына...

Все в доме постепенно настраивались на праздничный лад, только Рабинович не разделял общего настроения.

Он сидел у себя в комнате и читал взасос материалы о ритуальных убийствах, которыми его снабдил раввин. Он успел уже познакомиться в подробностях с ритуальными процессами в Гродно, Велиже, Борисове, Саратове и других городах. Внимательно следил за официальным правосудием, которое на показаниях гулящей девки или унтер-офицера из выкрестов строило обвинение целого народа в нелепейшем преступлении.

Волнуясь и негодуя, Рабинович то и дело вскакивал с места и шагал по комнате, бормоча проклятия... Потом, бросив чтение, вытащил свой дневник и начал записывать: «Сегодня я почти весь день посвятил ритуалу, я уб...» На полуслове Рабинович вздрогнул и выронил перо: резкий характерный звонок разорвал тишину...

То был знакомый местным евреям звонок, по которому они безошибочно узнают полицию...

Давид Шапиро тотчас сказал: «Полиция!»

Натянул на себя впотьмах сюртук и помчался к дверям, но на пути его остановила Сарра:

— Куда ты летишь? Какая там полиция? Пора уж знать, что облавы бывают по ночам, а не среди бела дня!

— Почем ты знаешь, что это облава?

— А что ты думаешь, тебя пришли с праздником поздравлять?

— Вечная история с этой женщиной! Не может не спорить! Когда я говорю: полиция, значит — полиция!

Стоявшие за дверьми, очевидно, не были склонны дожидаться окончания спора между супругами и снова подняли такой трезвон, что и Давид и квартирант понеслись взапуски к дверям, и, хотя увидав нежданных гостей, Давид стал похож на мертвеца, он все же не преминул бросить на ходу жене:

— Ну, кто прав?

 

***

 

Из всей ввалившейся в дом компании Шапиро признал лишь одного знакомого надзирателя, с которым ему приходилось часто встречаться и с которым у Давида установились приятельские отношения. Они даже были на «ты». По крайней мере, надзиратель не отказывал Давиду в этом проявлении дружбы...

Среди остальных выделялась высокая фигура чиновника, производившего впечатление судьи или судебного следователя, затем какой-то не то армейский офицер, не то жандармский полковник и еще одна, державшаяся в стороне личность в синих очках, с чувственными отвисшими губами. Давид никак не мог вспомнить, где он видел этого человека, но Бетти и Рабинович сразу узнали в нем того самого чиновника, который производил зимой «ревизию» в доме Шапиро и арестовал Рабиновича.

Не понимая, какое отношение все эти лица имеют к «правожительству», и не испытывая на этот счет никаких волнений, Давид Шапиро был на редкость спокоен и с любопытством ожидал, что будет дальше.

Долго ждать Давиду не пришлось. Знакомый околоточный надзиратель заявил, что пришедшие намерены произвести обыск.

— Обыск? — переспросил спокойно Давид. — По какому случаю? Разве я что-нибудь украл?

— Ну там украл — не украл, а поискать нужно! Авось что-нибудь и найдем! — сказал надзиратель полушутливо-полуофициально.

— С удовольствием! — радушно отозвался Шапиро.

Сарра не поняла, чему так радуется муж, и он поспешил ей объяснить:

— Они хотят сделать у нас обыск! Ну, понимаешь, искать...

— Что искать? Прошлогодний снег?

— Ну какое тебе дело? Пусть ищут!..

Субъект в синих очках подмигнул надзирателю и указал на запертый шкаф. Надзиратель спросил у Давида ключи.

— Откуда у меня ключи? — проговорил с усмешкой Давид. — Ключи — это ее дело_ Сарра! Где ключи? Открой им шкаф!

— Как это открыть шкаф? — удивилась Сарра. — Там же лежит маца!

— Ну, а если маца, так что? Съедят они твою мацу, что ли?

— Что ты говоришь? А если не съедят? Они же испортят ее всю!

Из этого разговора пришедшие разобрали одно только слово: «маца». И подметили перепуганное лицо Сарры. Очевидно, ей очень не хотелось открывать шкаф... Чиновники многозначительно переглянулись. «Знает, мол, кошка, чье мясо съела!..»

Но Давид истолковал этот взгляд по-своему, он решил, что «господа» посмеиваются над Саррой, и сочувственно улыбнулся:

— Она боится, чтобы вы не «охомецовали» ее мацу! Хе-хе!

Объяснения мало удовлетворили чиновников, и Давид Шапиро получил официальное приказание немедленно открыть шкаф.

Глазам чиновников представилось эффектное зрелище: три нижних полки были заняты мацой, а на верхних стояли горшки с жиром, яйцами, луком, лежали перец, хрен и прочие снадобья.

Отдельно в сторонке стояло нечто среднее между горшком и банкой, накрытое сверху белой бумагой с наклейкой, на которой еврейскими буквами было написано: «Кошер шэл пейсах».[18] Этот сосуд привлек особенное внимание чиновников. С исключительной осторожностью он был снят с полки.

— Что здесь? — спросил один из обыскивавших у Давида.

— Это подарок к пасхе.

— От кого?

— От сестры.

— От вашей сестры?

— Да! У меня есть богатая сестра, то есть она замужем за богатым человеком, очень набожным хасидом!

— Хасидом? — насторожился чиновник и переглянулся с остальными. — Нельзя ли вскрыть эту посудину?

— Отчего ж, с большим удовольствием, — сказал Давид и уже принялся было за веревочку, но в это время прибежала Сарра:

— Осторожно, ты разольешь!

— Чего ты боишься? — рассердился Давид. — Чего ты дрожишь? Что я тут разолью? Подумаешь, есть чего пугаться! Когда велят открыть, нужно открывать. Обыск — не ревизия правожительства!

— Ну, будет, будет, — перебил жандарм, — на вашем жидовском жаргоне успеете наговориться, когда мы уйдем. А пока извольте открыть банку.

Шапиро развязал веревочку, снял торжественно бумагу, и по всей комнате распространился пряный запах мастерски засоленных огурцов.

Обыск продолжался по всем правилам и прошел без особых инцидентов. Пересмотрено было решительно все, вплоть до Сёмкиных и Беттиных учебников. Книги оказались вне подозрения, и только одна заинтересовала ищеек: знаменитая «Агада», загнутая как раз на том месте, где была изображена вышеописанная картина жертвоприношения Авраама...

«Агада» была взята, к немалому удивлению Давида Шапиро, вообще не понимавшего цели обыска.

Из комнаты в комнату добрались и до Рабиновича. Давид объяснил, что здесь живет квартирант.

— А, кстати, вот он и сам, Рабинович!

— Очень приятно! — вежливо раскланялся чиновник, которого Давид принимал за судью, и спросил, чем Рабинович занимается.

— Дантист! — ответил Рабинович, а Давид поторопился добавить, что его квартирант еще, собственно, не дантист, а только учится зубоврачеванию.

— Очень приятно! — повторил судья. — Вы, очевидно, занимаетесь для правожительства?

Рабиновичу послышалась насмешка в подчеркнуто вежливом тоне спрашивающего. И он хотел было что-то ответить, но его предупредил Давид Шапиро.

— Видите ли, — сказал он, — этот молодой человек медалист и мог бы, конечно, быть студентом... но так как он еврей и не попал в «норму»...

Давид собирался очень подробно рассказать историю своего квартиранта, но надзиратель подмигнул ему и пресек повествование.

Комнату Рабиновича перерыли сверху донизу и не нашли ничего интересного, кроме пачки книг на столе.

«Судья» спросил, по этим ли книгам изучает Рабинович зубоврачебное дело.

— Нет, — сказал Рабинович,— это другие книги...

Увидев, что пачку книг связывают и намерены забрать, Рабинович попытался протестовать:

— Эти книги не мои, мне их дали на пару дней.

— Кто?

Рабинович почувствовал, что дело осложняется, и отмолчался.

— Будьте любезны открыть ящик стола!

— Пожалуйста!

Рабинович вытащил не без труда капризный ящик и опрокинул его вверх дном на стол.

Чиновник осторожно расправил все бумажки, заглянул в дневник, все сложил в портфель и уже перед уходом извинился за беспокойство и заявил, что бумаги и книги будут возвращены Рабиновичу через полицию...

 

***

 

— У вас ничего «нелегального» не было? — спросил Давид тревожно у квартиранта, когда все ушли.

— Ничего нелегального у меня найти не могли! Там и было-то всего несколько невинных книжек, неважные бумажки да еще письмо от сестры.

— У вас есть сестра? — удивилась Сарра.

— Есть! Разве я не говорил вам?

— Ни разу! Впервые слышу. Как ее зовут?

— Ну, мама! — сказала Бетти. — Мало того, что у него перерыли всю комнату и забрали все, что было, ты еще с допросом пристаешь!

— Какое тебе дело? — оборвала Сарра.— Что ему стоит сказать, как зовут его сестру?

— Ее зовут Верой! — сказала Бетти. — Ну что, тебе легче стало?

— Вера? — спросила Сарра.

— Ну да! Вера, А что такое?

Сарра покраснела и, чтоб скрыть свое смущение, обратилась к мужу:

— Что ты скажешь? Хоть бы раз человек сказал, что у него есть сестра и что ее зовут Вера!..

— Чудная женщина! — усмехнулся Давид. — Что тебя, собственно, так удивляет: то, что у Рабиновича есть сестра, или то, что ее зовут Верой?

— Ни то, ни другое! — пыталась извернуться Сарра. — Меня удивляет только одно, что Бетти знает о сестре Рабиновича, а я не знаю!

— Меня удивляет совсем другое! — сказал Давид Шапиро. — Уже прошла зима, вот уж, слава Богу, пасха, а ты все еще ничуть не поумнела!..

Все рассмеялись. Смеялась и Сарра, но никто не мог знать, какой камень в эту минуту свалился у нее с души...

И счастливая мать готова была забыть про обыск и про все переживания этого тяжелого дня. Давид, в свою очередь, радовался, что все прошло благополучно, и только никак не мог в толк взять, почему забрали «Агаду» и отчего сыр-бор разгорелся. Странные вещи творятся на свете!..

— Н-на! — проговорил он вслух, проводя руками по лицу. — Все хорошо, что хорошо кончается... А пока, не успеешь оглянуться, как уж праздник наступит... Пора в синагогу собираться!

 

Глава 32

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

 

Нет тайн на еврейской улице. Едва только закончился обыск у Шапиро и полиция удалилась, вся улица уже знала о том, что у Шапиро были «гости». Улица забурлила.

— Полиция среди бела дня!

— Да еще в канун пасхи!

— Что это означает?

Родственники, друзья, соседи, знакомые, все наперерыв спешили выразить Шапиро свое соболезнование, а кстати узнать подробности: как да почему?

Но всем им пришлось уйти с пустыми руками. Сарра, и без того по макушку погруженная в предпраздничные хлопоты, встретила соседское участие недружелюбно.

— Ничего не случилось. Ровно ничего. Полицейская глупость! Обыск у квартиранта. Осмотрели книжки, бумажки разные. Ничего не нашли. Сущий вздор!

— Ну, ничего так ничего. Хороших праздников вам!

Соседи ушли. Но им на смену явилась величественная Тойба Фамилиант с дочерьми.

Удалив молодежь в другую комнату и оставшись вдвоем с Саррой, Тойба начала выкладывать городские новости:

— Ох, Саррочка, душечка, в городе нехорошо! Все говорят об этом убийстве. Русские очень возбуждены. Толкуют о том, что убитого мальчика нашли возле ваших ворот. Дай Бог, чтоб не запутали в это дело Давида!

— Давида?! Какое отношение имеет к этому делу Давид?

— Ах, Сарра, голубушка, и вы еще спрашиваете? Нет ничего невозможного в наши дни. Разве вы забыли вечер пурим, когда вы были у нас и эта женщина пришла спрашивать вас о своем сыне?

Не жалея красок, Тойба Фамилиант рисовала картины одну другой мрачнее. Наконец, удостоверившись, что Сарра близка к обмороку, Тойба стала ее успокаивать: сейчас, мол, незачем говорить обо всем этом, потому что если что и случится, то не раньше чем на «ихнюю» пасху. Наконец, при малейшей тревоге Сарра может, недолго думая, забрать всех своих домочадцев (квартиранта тоже) и перебраться к ним, в верхнюю часть города. Они живут на очень спокойной улице — там все будут в полнейшей безопасности.

После бесконечных взаимных пожеланий к празднику женщины распрощались, и Тойба с дочерьми направилась домой.

 

***

 

По инициативе Сарры проводить тетю Тойбу пошла Бетти с неизменным своим спутником Рабиновичем.

Иссиня-черная ночь вырядилась в праздничные одежды, усыпанные мириадами сверкающих звезд...

От них струился неверный колеблющийся свет, в мерцании которого то выступали, то прятались счастливые лица влюблённой четы.

Они возвращались домой медленно, нарочно растягивая свою прогулку и возможность побыть наедине.

И теперь уже Рабиновичу казалось, что настало время раскрыть Бетти все свои тайны, излить душу. Рассказать все, от начала до конца, вплоть до того, что он намерен порвать со всем своим прошлым для того, чтобы устранить последнее препятствие.

Отчасти он уже подготовил ее. Он как-то рассказал, что история с теткой-миллионершей — сплошная выдумка, которая до поры до времени нужна ему по некоторым соображениям. Рассказал, что у него есть отец, который его очень любит, но не сходится с ним во взглядах по некоторым вопросам, и очень религиозная сестра — Вера, готовая за брата в огонь и в воду.

Говорил о том, что, несмотря на всю свою любовь к родным, ему придется порвать с ними, так как шаг, который он собирается предпринять, будет для них смертельным ударом.

Более точно Рабинович не объяснялся, но Бетти, не без некоторой досады, этот «шаг» истолковала по-своему. Ей не улыбалась война с отцом; она не понимала, откуда взялась у Рабиновича верующая сестра. Отца Рабиновича она представляла себе буржуем, разбогатевшим евреем, выскочкой, разыгрывающим аристократа. И для того чтобы Рабинович не кичился своим аристократизмом, она ему как-то намекнула, что, в противоположность своей мамаше, она ненавидит этих новоявленных богачей до тошноты...

— Что вы против них имеете? — спросил Рабинович, любивший её подразнить.

— Ничего я против них не имею. Я их просто терпеть не могу. Уж очень они противны — эти еврейские денежные тузы с одутловатыми брюшками, тройными затылками, пресыщенными губами и потухшим взором...

— Однако попасть к вам на зубок — удовольствие небольшое, — заметил Рабинович, любуясь ею.

— Упаси вас Господь! — шутливо ответила Бетти.

— Интересно бы попытаться.

— Не рекомендую — раскаетесь.

Рабинович вспомнил этот разговор. С тех пор прошло довольно много времени. И теперь, идя рядом, они чувствуют, как их влечет друг к другу все сильнее и сильнее.

Медленно идут они по улице, не нарушая торжественной тишины ненужными словами. Все чаще встречаются их взоры, все теснее пожатие рук, и, будто в полусне, тянутся друг к другу их губы.

Бетти вырвалась из рук Рабиновича и побежала вперед. Он помчался за ней.

В дом оба вошли раскрасневшимися, с предательски горящими глазами.

Сарра, подметив их возбуждение, спросила нарочито спокойно:

— Хорошо на улице?

И оба ответили в один голос:

— Чудесно! Восхитительно!

 

Глава 33

ПАСХАЛЬНАЯ НОЧЬ

 

Давид вернулся из синагоги с обычным праздничным приветствием, уселся и стал спокойно справлять ритуал «сейдера».

Но лицо его было подернуто грустью, и в голосе больше, чем всегда, звучали минорные ноты. Впрочем, заметить такие детали могла только Сарра, сидевшая по правую руку мужа.

Кто бы сказал, что это та самая Сарра, которая своими руками соорудила весь этот праздник? Теперь руки ее сверкают белизною и бриллиантами старомодных колец, надетых по случаю праздника. Но больше всего сияет еще молодое, прекрасное, хотя и озабоченное, лицо Сарры. Душа ее переполнена печалью, особенно после визита Тойбы, испортившей настроение несколькими брошенными вскользь словами. К тому же она вспомнила, что среди забранных полицией у квартиранта бумаг была и фотографическая карточка Бетти... Что же это будет? Она глядит на дочь и на Рабиновича, сидящих рядом, и молит за них обоих Бога... В том, что они любят друг друга, она не сомневается. Это видно по всему. А сегодняшний вечер и эта торжественная трапеза сблизили их еще больше.

Началось с того, что Давид Шапиро, вернувшись из синагоги, обратился к Рабиновичу и попросил его надеть фуражку:

— Вы хоть и студент, и медалист, и наполовину гой, но это не имеет отношения к сейдеру. За сейдером еврей должен сидеть в фуражке!

Затем он усадил Рабиновича рядом с Бетти, дал им обоим одну «Агаду» и сказал дочери:

— Уж ты покажешь ему там, что читать и чего не читать... Он, наверно, в этом деле не очень-то смыслит...

Бетти переводит Рабиновичу слова отца, и оба чувствуют себя на седьмом небе.

Они сидят рядом, склонившись друг к другу, глядят в одну «Агаду», а мысли витают далеко-далеко...

У Бетти на устах еще горит поцелуй Рабиновича, и ей кажется, что следы его видят все окружающие. Как это случилось? Кто сделал первое движение: он или она? И что будет теперь? С кем он будет говорить и как будет говорить? Может быть, он вызовет своего отца, откормленного буржуя?..

«Нет. Этого он не сделает: он знает, как я к этому отношусь».

Так думает Бетти, перелистывая «Агаду», и встречается с его глазами.

— Будь моей! — говорят его глаза.

— Я твоя! Я давно твоя! — отвечают глаза Бетти, и ей кажется, что она видит своего возлюбленного насквозь, читает его мысли... Бедная, счастливая девочка! Если бы она могла знать, что сидящий рядом с ней человек с черной копной волос, с семитическим носом и еврейской фамилией, человек, прошедший уже через «процентную норму», «правожительство» и прочие еврейские привилегии, ведет свое происхождение не от праоцев Авраама, Исаака и Иакова, а_ от потомственных почетных дворян!

Может ли Бетти предполагать, что отец «Рабиновича» — богатейший помещик Иван Иванович Попов, заметная фигура в сферах? Конечно, Иван Иванович Попов не может похвастать, что он происходит от «настоящих славутских Шапиро»; но этот недочет до некоторой степени компенсируется тем, что сам он — бывший губернский предводитель дворянства.

Кто бы мог подумать? Да и самому Рабиновичу могло ли прийти в голову год назад, что он будет справлять еврейскую пасху, будет сидеть за «сейдером», глядеть в «Агаду» и есть мацу? Чего только не передумал он, сидя за столом в этот пасхальный вечер...

Только на днях он прочел в газете сообщение о том, что, согласно распоряжению Т-ского губернатора (его дяди), из губернии высылается 450 еврейских семейств...

«Четыреста пятьдесят семейств! — думает он, заглядывая в «Агаду», — ведь это больше двух тысяч человек. И высылает их из губернии мой дядя не за воровство или преступления, а единственно за то, что они евреи... И вот снимается с насиженных мест этакая уйма народу и тянется неизвестно куда и почему по железным дорогам, рекам и шоссейным путям нашей необъятной страны...

Новый «исход из Египта» в двадцатом столетии. «Согласно распоряжению губернатора»... Ведь это — брат отца, Андрей Иванович Попов, человек с мягким характером и либеральным образом мыслей... Ведь это тот самый дядя Андрей, который вместе с отцом пылал негодованием, когда другой их брат, Николай, земский начальник, допустил, чтобы у него в округе высекли мужика! Дядя Андрей тогда назвал Николая «Аракчеевым». Как же он мог выслать обездоленных четыреста пятьдесят семейств? Они, конечно, умоляли оставить их на месте, посылали к губернатору депутацию...»

— Ну, вы, кажется, чересчур увлеклись «Агадой»! — сказала Бетти и, весело смеясь, захлопнула у него под носом книжку.

— Ах, Бетти! — возмутилась мать. — Какое тебе дело? Может быть, он еще хочет почитать «Песнь песней Соломона».

— Н-на! — сказал Давид. — По-моему, будет с него и «Агады». Можете снять фуражку, если вам уж не терпится!

Рабинович встал, с удовольствием скинул фуражку и сел с Бетти в сторонку поболтать. Давид затянул на старинный лад «Песнь песней», Сёмка подтягивал, а Сарра счастливыми глазами глядела на картину своего семейного благополучия.

 

Глава 34

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

 

Утром первого дня пасхи, когда евреи, разодетые по-праздничному, вместе с женами и детьми направлялись в синагогу, торжественное настроение еврейской части города было нарушено мальчишками-газетчиками, выкликавшими нараспев:

«Портрет Чигиринского! Жидовский пейсах! Три копейки!..»

Мальчишки приставали, навязывали листок, а евреи из совершенно необъяснимых побуждений покупали его...

То была знаменитая газета, носившая громкое название «Двуглавый орел». Обычно убогий, хулигански-бесстыдный листок ради еврейского праздника принарядился, увеличился в формате и украсил первую полосу большим портретом истерзанного Володи Чигиринского. Под портретом надпись вопила крупным шрифтом: «Помни, православный русский народ, имя умученного от жидов младенца Владимира Чигиринского! Берегите своих детей! 17 марта жидовская пасха...»

На других страницах был помещен ряд погромных статей. Одна из них была подписана самим редактором, не постеснявшимся прибавить к своему имени сан священника. Другая — неким «большим специалистом» по части «еврейских сект» и их обычаев студентом Коршуновым.

Первые два дня праздника прошли относительно спокойно... Но в первый промежуточный день, совпадавший со страстным четвергом, еврейская улица торжественно зашевелилась. Евреи шушукались, говорили полусловами и потихоньку укладывали вещи, выбирая наиболее ценные... И потихоньку же стали перетаскивать их в ломбард.

Но если люди среднего достатка, мелкая буржуазия дрожали за свои скудные ценности, то левиафаны городов — крупные богачи — спасали прежде всего собственную шкуру, которую они расценивают, как известио, очень высоко...

В теченне двух дней канцелярия губернатора была завалена прошениями о выдаче заграничных паспортов. Писцы работали как каторжники. «Видно, — шутили они, — наши еврейские крезы повредили себе желудки мацой! Все едут за границу!»

За богачами следом стали разъезжаться и буржуи второго сорта. Не за границу, а куда-нибудь, лишь бы не оставаться в городе, где назревает погром.

В городе остались извечные козлы отпущения, пассажиры третьего класса житейского корабля... Мелкие лавочники, ремесленники, маклеры, учителя и просто нищие, которые стали думать о спасении в самую последнюю минуту.

Это было в субботу, накануне «светлого христова воскресенья», на каковой день и предполагалась резня.

Но так как в субботу евреям нельзя ездить по железной дороге, они бросились к пароxодам. Пристань превратилась в походный лагерь, а пароходная касса стала центром военных действий. Полиция в неусыпной заботе о том, чтобы евреи «сами себе погрома не устроили», наводила порядок всеми доступными ей средствами...

А субботним вечером и в ночь под воскресенье все улицы, ведущие к вокзалу, были запружены евреями, женщинами и детьми, образовавшими бесконечную очередь за билетами. Выстоять все время не было никакой возможности, и евреи расположились не без комфорта просто на мостовой, у своих узлов и чемоданов, и ни за что не желали возвращаться в город...

Их успокаивали, говорили, что к губернатору уже отправилась депутация, но они упорно возражали: «Пусть богачи остаются!..»

Несчастные люди даже не подозревали, что богачи в это время колесили уже по Европам и подъезжали — кто к Монте-Карло, кто к Ницце и к другим укромным уголкам, где можно и в рулетку поиграть, и в картишки перекинуться, и вообще поразвлечься...

Среди массы беженцев на улице под открытым небом находилось и семейство Шапиро в полном сборе, включая и квартиранта, сына губернского предводителя дворянства, племянника губернатора и земского начальника — Григория Рабиновича-Попова...

 

***

 

Давид Шапиро крепился до тех пор, пока контора, в которой он служил, оставалась на месте. Но в пятницу, придя на службу, он нашел замок на дверях и узнал, что хозяева укатили за границу. Тогда он утратил последние остатки мужества и заявил жене по секрету:

— Сарра, дела обстоят очень скверно! Надо спасать детей и себя...

— Горе мне! — заломила руки Сарра! — Что? Уже бьют?

— Тише! Не кричи так! Еще никого не бьют! Что это за несчастье? Слова сказать нельзя!..

Обычная пикировка на сей раз закончилась тем, что супруги принялись согласно укладывать вещи. Все это надо было проделать по секрету от детей. Бетти с Рабиновичем, к счастью, не было дома, а Сёмке пытались объясннть отъезд вымышленной причиной. Но это был излишний труд: Сёмка за свою короткую жизнь уже успел вкусить от прелестей погрома и сразу понял, чем тут паxнет... В самый разгар сборов, однако, пришли Бетти и Рабинович.

— Это еще что за новости? — заволновалась Бетти. — Куда вы собираетесь? Удирать? Можете сколько угодно! Я с места не двинусь!

Рабинович, сообразивший, в чем тут дело, немедленно согласился с Бетти в том, что бежать неразумно. Во-первых, никакого погрома не будет, а во-вторых, если что и будет, то поддаваться панике не следует.

— Это вы так говорите? — сказал Давид. — Вы ничего не знаете о еврейских горестях! Где вы были в пятом году?

Прошла пятница. Семья Шапиро разбилась на два лагеря. В одном — Давид, Сарра и Сёмка, готовые бежать куда глаза глядят, в другом — Бетти и Рабинович, удерживавшие их.

Наступила суббота. Ехать по железной дороге уже нельзя было, а о пароходе Бетти и слушать не хотела.

Тогда Сарра вспомнила предложение Тойбы Фамилиант — в опасный момент перебраться к ней. Их район считался безопасным.

С большим трудом удалось уговорить Бетти и Рабиновича пойти туда.